Познакомившись с нетленным скитальцем Метьюрина, мы обратимся к фигуре, которая тоже по-своему бессмертна: это вампир(ша), один из наиболее часто встречающихся в готических текстах образов. Как будет показано, в литературе XIX века вампирши очень часто выступали метафорами «неприличного» женского поведения — вероятно, потому что предполагаемой главной функцией женщины считалось вскармливание, тогда как вампиризм являет собой полную противоположность этому процессу. Иногда функция вампирш — символизировать все то, чем не полагалось быть женщинам, — обозначалась абсолютно ясно, как, например, в «Фривольной беседе» (1911) Вернон Ли, где некий граф Коллониц замечает: «Мне кажется, женщины должны быть как ангелы, если же нет, то зачем… Знаете, как поступали в моей стране с вампирами — людьми, чьи трупы оживляли демоны, чтобы они высасывали из людей кровь?»[836] Современные исследователи интерпретируют вампиршу как аллегорическое изображение «новой женщины», поскольку она олицетворяла некую угрозу моральным устоям — независимая, следовавшая собственным сексуальным желаниям и отвергавшая материнство. Мы рассмотрим эту проблематику в новелле Теофиля Готье «Любовь мертвой красавицы»[837] (1836), новелле Шеридана Ле Фаню «Кармилла» (1871) и романе Брэма Стокера «Дракула» (1897). Во всех трех произведениях превращение в вампиршу описывается как (женское) бегство за пределы удушающего патриархального общества. Впрочем, другой вопрос — согласен ли авторский голос с тем, что женщине позволительно совершить такой побег. В этих повествованиях вампирш безо всяких обиняков изображают существами нечистыми и демоническими — например, проводя параллели с традиционными представлениями о ведьмах. В романе Стокера Дракуле выпала роль Сатаны. Таким образом, его сообщницы становятся как бы участницами некоего ведьмовского культа, переворачивающего вверх дном общественные правила. Если Готье относится к своей героине-вампирше явно сочувственно и, напротив, с презрением отзывается о патриархальной католической церкви, то Ле Фаню и Стокер вовсе не хвалят своих «неприличных» женщин-чудовищ и не выказывают ни малейшей симпатии к дьяволу.
Существует давняя традиция — считать вампиризм чуть ли не синонимом сатанизма (как будет сказано дальше, это в некоторой степени относится и к ликантропии). Подобные понятия излагались в некоторых «ученых» трактатах, написанных преимущественно церковными служителями. Например, в «Молоте ведьм» описывается ведьма, которая после смерти становится вампироподобным существом. Обычно считается, что вере в ходячих мертвецов положили конец просветители вроде Дидро и Вольтера, а еще католическая церковь: в 1774 году вышел трактат, написанный по заказу папы римского, где говорилось, что вампиры суть порождения чрезмерно бурного людского воображения[838]. А всего через несколько лет после того, как католическая церковь опровергла существование вампиров, они прочно обосновались в литературе. В свое время этот мотив использовали и поспособствовали его распространению такие литературные гиганты, как Роберт Саути (в поэме «Талаба-разрушитель», 1801), лорд Байрон (в «Гяуре», 1813) и Бодлер (в двух стихотворениях из сборника «Цветы зла», 1857)[839]. Дж. Гордон Мелтон, известный исследователь новых религий, а заодно и специалист по вампирам, утверждал, что вампирская литература до Стокера имела преимущественно светскую направленность[840]. Это не совсем верно. Как вскоре станет ясно, в центре новеллы Готье находится как раз религия, и даже у Ле Фаню она остается довольно важной темой.
«Любовь мертвой красавицы», написанная в 1836 году французским романтиком Теофилем Готье (1811–1872), является ранней классикой вампирского жанра. Автор часто выражал свою неприязнь к церкви, используя в качестве рупора вымышленных персонажей. Вот как, например, он делал это в романе «Мадемуазель де Мопен» (1835):
Я никогда не обрывал на Голгофе цветы страстей Господних, и могучий поток, что берет свое начало из прободенного бока распятого и алой волной опоясывает весь мир, не омыл меня своей влагой; мое мятежное тело не желает признавать главенство души, а плоть моя отвергает умерщвление…[841]
Скандально известный скептицизм Готье по отношению к христианству и его похвалы эпикурейским удовольствиям, скорее всего, должны были направить мысли читателей, знакомых с его взглядами (которые были высказаны и в нескольких других произведениях Готье), по определенному руслу, чтобы они поняли: чувственная вампирша — героиня, а выразители католической морали — злодеи[842]. В самом деле, такое прочтение этой истории выглядит вполне логично и напрашивается даже без какой-либо экстратекстуальной опоры.
