Главный герой новеллы — молодой послушник, готовящийся стать священником. Во время церемонии рукоположения он встречается взглядом с женщиной, прекрасной, как ангел. Но в самом ли деле это небесное создание? В этом юноша, который с минуты на минуту должен принять обет, не уверен: в глазах красавицы он замечает такое пламя, которое родом или из Рая, или из Ада, а значит, она — или ангел, или демон. Ее взгляд ясно говорит ему:
Если ты хочешь быть со мной, я сделаю тебя счастливее, чем сам Бог в своем раю. Ангелы будут завидовать тебе. Порви этот кладбищенский саван, в который собираешься облачиться. Я — сама красота, сама юность, сама жизнь… Что мог бы дать тебе взамен Иегова? …потому что я люблю тебя и хочу отнять тебя у твоего Бога, перед лицом которого столько благородных сердец проливают потоки любви, не достигающие Его[843].
Сколь соблазнительно все это ни звучит, Ромуальд не может пересилить себя и произносит «да» вместо «нет», когда приходит его черед принять духовный сан. Словно некая неведомая сила вынуждает его сказать то, чего от него ждут, вместо того, что ему вдруг действительно хочется сказать. И здесь он проводит параллель, которая позволяет нам истолковать всю эту историю как некую аллегорическую критику тех общественных и религиозных установлений, что понуждают женщин идти наперекор собственным желаниям: «Должно быть, именно так немало юных девушек идут под венец, хотя и верят до последней минуты, что во всеуслышание откажут навязываемому жениху, но все-таки не решаются сделать это»[844].
Ромуальда приводит в ужас мысль о том, что отныне он — священник. Ведь быть священником — значит «хранить целомудрие, не любить… отвернуться от всех проявлений красоты, выколоть себе глаза»[845]. Та прекрасная незнакомка оказывается куртизанкой Кларимондой, и, лежа на смертном одре, она посылает за Ромуальдом, чтобы тот соборовал ее. Он приезжает слишком поздно — она уже испустила дух, но остается в замке на ночь — читать молитвы над усопшей. Он целует ее в губы, и этот поцелуй связывает их. После похорон она является ему (как бы в сновидениях), и они становятся любовниками. Их связь — в которой явно задает тон Кларимонда, — приносит Ромуальду огромное счастье, и ему не жалко для нее даже собственной крови. Живя с возлюбленной-вампиршей, он разыгрывает роль дворянина, по-французски —
Аббат Серапион изображен без особой симпатии. Его инквизиторские замашки внушают Ромуальду неприязнь, и исследователи часто отмечали, что аббат в этой новелле выступает в роли антагониста[848]. Когда он вскрывал могилу красавицы, в его мрачном усердии было что-то неприятное, что делало его похожим «скорее на демона, чем на апостола или ангела», и Ромуальд, глядя на него, чувствует, что тот «совершает мерзкое святотатство»[849]. Серапион объявляет, что убежден: Кларимонда — это «сам Вельзевул во плоти»[850]. Сам выбор этого имени для Сатаны, принявшего женское обличье, — учитывая богатое разнообразие дьявольских имен — дополнительно подчеркивает тот намек, что заключен уже в названии повести: Готье черпал вдохновение во «Влюбленном дьяволе» Казота. У Казота до странности симпатичная демоница просит своего любовника нежно сказать ей: «Мой дорогой Вельзевул, я боготворю тебя!»[851]. Во «Влюбленном дьяволе» последнее слово остается за христианским морализмом, а плотские удовольствия сурово осуждаются устами доктора богословия. Готье же позволяет своему герою закончить повествование горькими словами о том, что он жалеет об отречении от земной любви[852]. В «Любви мертвой красавицы» демоническая женщина олицетворяет свободу, телесность и наслаждение — в противовес всему тому, что Готье, по-видимому, считал угнетающими человека и ополчившимися на саму жизнь установками христианства, которые у него олицетворены в патриархальной фигуре сурового аббата. Таким образом, солидарность Готье с явно богопротивной вампиршей (ее тело рассыпается в прах от капелек святой воды), отвергающей христианскую и вообще патриархальную систему ценностей, оборачивается прославлением освобождающей сатанической силы, которая здесь — как и у Казота — иносказательно изображена в виде женской силы[853].
