Характерный пример такого подхода — книга французского историка Жюля Мишле (1798–1874) «Ведьма» (1862). В самом деле, на поздних этапах своей карьеры ее автор был известен в первую очередь как антиклерикальный агитатор[949]. Эта его работа — вероятно, самое авторитетное из когда-либо написанных произведений, прославляющих ведьму как сатанистку (намного легче найти похвалы ведьме как благонамеренной язычнице). Что любопытно, при этом ведьма у него выступает еще и как своего рода феминистка — хотя, как мы увидим, этот ярлык применим здесь не без некоторых оговорок. Так что же за историк взялся бы за написание подобной книги? Мишле был невероятно плодовитым автором и одним из самых знаменитых историков своего времени. Считается, что именно он ввел в широкий обиход термин «Ренессанс», и он одним из первых попытался написать историю народа — а не историю королей и великих полководцев, которым в прежних исторических работах всегда отводилось центральное место. Мишле также (во всяком случае, если верить его собственным утверждениям) первым из историков решил опираться прежде всего на первоисточники. После того как его уволили из Коллеж де Франс (вначале — в январе 1848 года, но после февральской революции того же года его восстановили, а затем, уже окончательно, в 1852 году) из‐за подозрений в подрывной деятельности, в диссидентских кругах его стали воспринимать как мученика от науки. Поэтому его влияние распространилось гораздо шире, чем в ту пору, когда он вещал перед избранной аудиторией студентов, посещавших его лекции[950]. По мнению обвинителей, его учения «грозили возмущением общественного спокойствия», а его лекции «давали начало безобразнейшим скандалам»[951]. Если судить хотя бы по этим отзывам, трезвый и взвешенный подход к историческим исследованиям никогда не был сильной стороной Мишле, и его сочинения всегда содержали как минимум столько же политической полемики или прекраснодушных мечтаний, сколько и точных сведений[952]. А благодаря литературному дару, превращавшему историческую науку в нечто яркое и поэтичное, Мишле стал очень востребованным автором при жизни — и остается весьма популярным по сей день[953].
В течение жизни воззрения Мишле радикально менялись. В своих ранних работах он сохранял сентиментальную приверженность христианству — хотя и не был ни в коей мере набожным верующим — и восторженно восхвалял его средневековые проявления. Однако в конце концов одолевавшие его религиозные сомнения, в сочетании с зародившейся симпатией к передовым политическим реформам, заставили его переменить взгляды. В начале 1840‐х годов Мишле осознал, что церковь — не атрибут романтического прошлого, достойный нежных чувств, а, выражаясь словами Сери Кроссли, «активная сила, препятствующая общественным и политическим переменам, которые он желал увидеть претворенными в жизнь»[954]. Со временем он стал открыто тяготеть к левым политическим взглядам. В начале 1850‐х годов у Мишле завязались тесные отношения с Прудоном, и это, несомненно, укрепило первого в симпатиях к социализму[955]. Со временем существенные изменения претерпели и взгляды Мишле на природу. На раннем этапе он воспринимал ее как нечто хаотичное, отталкивающее и противостоящее мужественному царству истории и духа, но со временем он проникся к ней глубочайшим почтением — которое отразилось, например, в его книге «Народ» (1846)[956]. Попутно менялись и его взгляды на женщину.
В 1840 году у Мишле начался роман с матерью одного из студентов. В 1842 году она умерла от рака, но к тому времени успела изменить его мнение о женщинах: в ней он постоянно наблюдал образцовую заботливую родительницу. Артур Мицман замечает, что эта связь Мишле, по-видимому, «разбудила в нем какое-то скрытое благоговение перед материнством и природой, которое десятилетиями дремало внутри него, покрытое коркой антифеминистского аскетизма»[957]. Теперь Мишле начал выступать в роли панегириста и заступника женщины, заявляя, что хочет восстановить ее доброе имя и защитить ее от угнетения со стороны мужской власти и в прошлом, и в настоящем, — власти в лице феодалов, работодателей, мужей-грубиянов и, самое главное, католической церкви. И все же он стоял на твердых патерналистских позициях и продолжал считать мужчин более сильными и умными. Вот потому-то добродетельные мужи и должны прийти на помощь женщине. Впрочем, эти настроения никогда не подталкивали Мишле к тому, чтобы занять одну из сторон в бушевавших тогда спорах, например, из‐за предоставления женщинам избирательного права, и часто казалось даже, что он вовсе не замечает происходящей вокруг него феминистской агитации. Зато феминистки знали о нем, и Женни д’ Эрикур — акушерка, участница революции 1848 года и активистка женского движения — в своей книге «Освобожденная женщина» (1860) критиковала его за противоречия, крывшиеся в утверждении историка о том, что он стремится к освобождению женщин, но в то же время думает за них[958].
