В этих обрядах, «наперекор тому Богу, которого крепостные, угнетенные церковным учением, винили во всех своих бедах», совершавшая мессу жрица именовалась «невестой дьявола»[1047]. Здесь Гейдж очень близко следует описаниям Мишле, но усиливает феминистские тенденции, намеченные в его тексте, — например, когда заявляет, что попы и феодалы тиранили не только крепостных как общественный класс, но и женщин вообще как отдельную категорию. Гейдж явно привлекало введенное Мишле понятие о черной мессе как о средстве «искупления Евы, проклятой христианством», и она отдельно остановилась на том, что женщина, отправлявшая весь этот ритуал, освящала свое тело — которое церковь объявляла нечистым — тем, что превращала его в алтарь[1048]. Поскольку Гейдж восхищалась гонимой ведьмой и резко осуждала патриархальный гнет церковников и феодалов (попиравших «все священные права женского рода»), здесь она выражала явную симпатию сатанизму, насмешливо бросавшему вызов Богу — пособнику этой несправедливой властной иерархии. Например, она заявляла, что «можно лишь расценивать это жертвоприношение как самую удовлетворительную жертву, какая только приносилась в те дни нравственного падения; то были жертва и молитва более святые, чем весь церковный церемониал»[1049].
Основную часть этой главы своей книги Гейдж посвятила пересказу ужасных историй о том, как совершенно невиновных женщин пытали и казнили за колдовство. Это странным образом контрастирует с ее же описаниями ведьмовских шабашей. Если действительно существовал когда-то тайный ведьмовской культ (сатанинский феминистский культ, к тому же бросавший вызов небесам), то кажется странным, что Гейдж не ссылается ни на какие документы, где говорилось бы об арестах и допросах участниц этого культа. Кроме того, ни одна из жертв гонений, упомянутая в ее тексте, похоже, не обладала поразительными способностями, вызванными наличием огромного количества телец Пачини, и, по-видимому, не участвовала в тех тайных сборищах, где совершались сатанические литургии и прославлялось женское начало. Впрочем, это и не удивительно, ведь понятия Гейдж об антипатриархальном сатанизме благородной духом и к тому же наделенной таинственными способностями ведьмы — это явное идеологическое построение, которое она вовсе не собиралась подкреплять какими-либо историческими изысканиями или даже вторичными исследовательскими источниками, помимо Мишле. Поэтому все, что написано Гейдж о ведьмах, следует расценивать как политическую полемику, пересыпанную эзотерическими верованиями. Политическая мотивация просматривается и за ее отрицанием идеи — столь распространенной в ту пору, — что ведьмы были попросту истеричками[1050]. Поскольку она изображала ведьму протосуфражисткой, легко понять, почему ей важно было настаивать на таком мнении. Ведь иначе и саму Гейдж, и ее единомышленниц-феминисток тоже могли бы отнести к неуравновешенным истеричкам.
