Старуха все шарила рукой, издавая бессвязные звуки, и странник понял, что она ищет еду. Столик отодвинулся от кровати слишком далеко, и Густаву пришлось ногой подпихнуть его. Старуха длинными пальцами с отросшими ногтями, под которыми полукружьями сидела грязь, неловко взяла кусок то ли крекера, то ли печенья, положила его в рот и начала медленно обсасывать, довольно чавкая.
— Фу, — только и сказал Семен.
Он прошелся по комнате, но больше ничего примечательного не обнаружил. Склонился над старухой, но она никак не отреагировала и не открыла сморщенных век, под которыми поблескивала какая-то студенистая белая масса, похожая на гной.
— Привет-привет, — сказал Семен, но ответа не добился. Старуха шумно дышала и обсасывала крекер. — Слушай, странник, а твой друг Марков нашёл бы с ней общий язык.
— Думаешь? — усмехнулся Густав.
— Ну да. По возрасту они недалеко друг от друга ушли. Прямо одногодки. И она вполне ещё ничего себе, симпатичная, не без недостатков, но все же. Только у твоего зубов побольше, ещё загордится.
— Хорошая шутка, но негодная в данном случае. Что нам с ней делать, Семен?
— Что-нибудь. По-моему, сейчас главное вообще не это. Мы можем с ней ничего не делать, в прямом смысле взять и уйти отсюда. Но остается одна досадная загадка, которую я никак не могу решить. Во-первых, глядя на это тело, никак не подумаешь, что оно может стремглав бегать по дому, запирать двери, двигать тумбочки и так далее. Во-вторых, — Семен обвел комнату руками, — кто все это содержит? Приносит еду, заводит часы, наливает воду, ухаживает за ней, в конце концов? Да, тут запашок не как у розового куста в цветущем палисаднике, но и не воняет так, что скулы сводит. За ней прибирают, это факт. Кто и зачем?
— Я не знаю, — сказал Густав.
— Я тоже.
Семен присел перед столиком и, оттопырив мизинец, поворошил то, что на нём находилось. Помимо крошек, грязи и пары засушенных трупиков насекомых, там лежало штук пять крекеров, явно протухший кусок рыбных консервов, заботливо положенный на картонку, и стеклянная бутылочка с водой. Охотник взял её, поболтал и принюхался.
— Не тухлая, свежая, — сказал он.
Старуха, услышав звук плещущейся воды, замычала и опять потянула руку, почему-то высунув толстый белесый язык, на котором виднелись жёлтые крошки крекера. Семен брезгливо сунул ей бутылочку прямо в ладонь, и она присосалась к горлышку, жадно глотая.
— Вечно тут не просидишь, ухаживая, — сказал Густав. — Или она тем и живет, что к ней приходят разные случайные люди и помогают попить, поесть, сходить в туалет?
— Не думаю. Прошли те времена, когда такое могло случиться. Хотя я не исключаю, что она может их ещё помнить.
Семен ещё раз оглядел комнату. Все ровно и гладко, идеальная композиция ненужных вещей и умирающего человека в умирающем городе. Вот только при всей этой идеальности что-то тревожило охотника. Как больной зуб или разбитая губа — даже привыкнув, ты все время касаешься их языком, потому что они нарушают привычный ритм существования твоего организма.
Так и эта комната. В ней что-то слегка выбивалось из общего порядка, словно прыщ на красивом, идеальном женском лице.
И вдруг Семен понял. Он щелкнул пальцами, привлекая внимание Густава, и показал на потолок. Там висела лампочка в темной цилиндрической оправе, которая крепила её к потолку. Семен встал под ней, потянулся, но достать не смог. Тогда он подпрыгнул и коснулся футляра. Лампочка вспыхнула на короткое мгновение.
— Видишь? — спросил Семен.
Он подпрыгнул ещё раз. Старухин столик дрогнул и стукнул ножками, как маленький пони, желающий унестись вскачь. Лампочка опять зажглась и потухла.
— Это лампочка на фотоэлементе, ты понял? Все остальное освещение, что мы видели, было когда-то запитано от станции или генератора, не знаю точно, но то обычные лампочки накаливания. А эта на солнечном свете и срабатывает, когда я закрываю её фотоэлемент, имитируя сумерки или ночь. Закрыли — и она зажигается. Странно, да? Её явно сделали после Большого Взрыва, кто-то монтировал её специально, смотри, совсем свежие шурупы. Только зачем?
— Слишком много вопросов, а ответов на них нет, — сказал Густав.
— Вот это ты верно заметил.
Семен подпрыгнул ещё раз, хлопнул по элементу, улавливающему свет. Лампочка вспыхнула, погасла, он приземлился и почти тут же буквально провалился в пол. Густав видел это как при замедленной съемке и сначала не понял, что произошло. Его глаза лишь автоматически зафиксировали случившееся, но мозг-то оказался к этому готов и «увидел», вернее, предположил развитие ситуации иным способом, успев смоделировать её по своему разумению.
Итак, Семен с треском провалился. На месте, где он должен был стоять, теперь вместо красно-синего коврика зияла чёрная квадратная дыра.
