Моя жизнь по сравнению с их жизнью — значит ли она вообще хоть что-нибудь? Жизнь декоративной улитки в банке… И всё-таки они не осуждают, не презирают.
Мне пришлось встать и выйти, и плакал я в коридоре, прижавшись лбом к стене. Тишина и белые лампы, и лёгкая рука на моем плече — Ани, почти прежняя Ани, но без леденцов, а с изуродованным лицом и большим круглым животом, который мешал ей меня обнять.
— Ну, что ты? — спросила она. — Что ты?.. что же ты…
Над Краем десятки дымных столбов-указателей, поднимающихся прямо в небо. У всех них фиолетовый оттенок. У них цвет существа, которое спасло меня из огня в горном пристанище самоубийц.
Я стою высоко над городом-кораблём. Внизу — чёрная фигура Ворона. Дым валит и из его раскрытой кабины, и в мучении вытянулось на кресле пилота обгоревшее тело моего брата.
Я — улитка, которую силой вбили в панцирь. Недоумевающая улитка, перед которой кружится зелень шумящего мира.
Не в моих силах понять законы, по которым зелень эта появилась, разрослась и живет теперь своей жизнью. Я — глазок существа безмозглого, жалкого, холодного и кратковременного.
Зелень кружится, движется навстречу, отплывает и снова приближается.
Все помню одновременно, словно у времени нет течения, и не существовало никогда ни вчера, ни сегодня, ни пять минут назад.
Командор говорит, что это пройдет. Он говорит, что когда родится ребенок — девочка, Аннабель-Ли, — я перестану быть улиткой, наконец-то возьму в руки оружие и буду способен снести голову каждому, кто потянет к ней лапы.
Командор говорит, это заложено в человеческой природе — защищать детей.
Он говорит — остается только ждать, и все наладится.
Посвящается Тимошиной Ольге Александровне (Лелику), без которой «Солнца в рюкзаке» бы не было даже задумано, а также Всем, кто был со мной во время её написания, поддерживал, ждал, вдохновлял и верил.
Квоттербеку мы должны были доверить свои жизни и свои души. Жизни — потом, а души прямо сейчас, на этом полигоне, за несколько часов до начала Матча.
