Данила, как Мила, не мог оторвать взгляда от происходящего. Ужас сцены приковал его, лишив возможности двигаться или даже дышать. Он видел, как тело Татьяны Павловны едва заметно содрогнулось, словно отвечая на прикосновение чуждого существа. Её дыхание сбилось, превратившись в короткие, отрывистые вдохи, будто что-то внутри неё сопротивлялось, но с каждым мигом теряло силу.
Червь медленно, но неумолимо проникал внутрь, его пульсирующее тело извивалось, словно продолжая свой нечеловеческий ритуал. Его движения были одновременно зловещими и гипнотическими, наполненными какой-то чуждой грацией.
– Нет… – прошептал Данила, голосом, едва слышным даже для самого себя. В груди всё сжалось, мысли путались, а время казалось растянувшимся до бесконечности.
Татьяна Павловна больше не напоминала человека: её лицо застыло в странной гримасе – смеси боли, страха и чего-то ещё, непостижимого и жуткого. Её глаза были закрыты, но веки подрагивали, будто в её сознании разверзлась бездна, откуда невозможно было вырваться.
Данила стиснул зубы, чувствуя, как гнев и отчаяние захлёстывают его. Он понимал, что времени больше нет. Червь уже захватил её, и с каждой секундой она становилась всё меньше собой, превращаясь в часть этого чудовищного вторжения. Парень стоял, не в силах отвести взгляд от сцены, развернувшейся перед ним.
Татьяна Павловна, висевшая неподвижно, теперь начала странно двигаться. Её дыхание, прерывистое и глубокое, смешивалось с еле слышным стоном, который звучал слишком тихо, чтобы быть обычным проявлением боли. На её лице появилась тень наслаждения, из-за чего происходящее казалось ещё более чудовищным.
Она, казалось, полностью утратила связь с реальностью. Её движения, прерывистые и нервные, странным образом совпадали с извивающимися ритмами червя. Всё её тело теперь выглядело поглощённым этим чуждым вторжением, как если бы её собственное сознание больше не контролировало её, подчиняясь воле существа, которое теперь буквально проникало в её сущность.
Тело женщины изгибалось в неестественном ритме, а её движения напоминали танец марионетки, которой управляет неведомая сила. Её бёдра двигались медленно, почти болезненно, словно каждое их движение было одновременно актом сопротивления и подчинения. Грудь вздымалась в неровном, прерывистом ритме, а лицо выражало что-то неуловимое, балансирующее между страданием и забвением.
Червь продолжал своё движение внутрь её тела. Слизь, оставляемая им на коже, мерцала, отражая тусклый свет, что только подчёркивало мрак происходящего.
Женское лицо застыло в странной, почти гипнотической гримасе, где переплетались боль и наслаждение. Рот Татьяны Павловны был приоткрыт, как будто она хотела закричать, но звук застрял где-то глубоко внутри, не находя выхода. Беззвучный стон застыл на её губах, а грудь судорожно вздымалась в ритме, который казался невыносимо мучительным.
Её остекленевшие и расфокусированные глаза смотрели в пустоту, больше не видя окружающего мира. В этом взгляде не было жизни, только странная, почти пугающая отрешённость, словно её разум блуждал где-то вдали, за пределами человеческого понимания.
Тело Татьяны Павловны внезапно содрогнулось в резких, судорожных движениях, судорогах, какие бывают у людей в предсмертном состоянии. Конвульсии пробегали волнами, изгибая её фигуру в неестественных углах, а руки безвольно дёргались, сжимая воздух. Её дыхание изменилось, потеряло ритм, и каждый вдох звучал, как отчаянная попытка удержаться на грани между жизнью и абсолютной потерей контроля.
Но червь совсем не замечал её бесконечных страданий. Его тело продолжало извиваться с устрашающей грацией, углубляясь всё дальше. Он двигался безжалостно, его намерение казалось частью некоего древнего, необратимого процесса. В его движениях читалась абсолютная уверенность в своей силе.
Осознание мерзости происходящего вывело его из ступора, вернув осознание реальности. Данила резко поднял руку с ножом, и лезвие блеснуло в свете дрожащего фонаря, отражая липкий блеск слизи, которая покрывала стены и пол подвала. Его движения были быстрыми, яростными, несдержанными.
Он всмотрелся в тело существа, высматривая наиболее уязвимое место, и лезвие молниеносно вонзилось в мягкий сегмент червя, прямо там, где он соединялся с телом Татьяны Павловны.
Червь содрогнулся. Из рассечённой раны хлынула густая жидкость цвета нефти, а запах её был настолько едким, что Данила непроизвольно отпрянул. Существо издало шипение, как шипит пар, и пронзительный крик боли, что сделало его невыносимым для слуха. Оно дёрнулось так резко, что тело Татьяны Павловны подалось вперёд, и цепи, на которых она висела, зазвенели, как похоронный колокол.
– Олег! Цепь! – крик Данилы прорезал тишину, как острый нож.