С каждым шагом свет впереди становился ярче, а воздух – теплее. К костру прибавился слабый запах перегара и затхлости, исходящий из невидимого зала. Данила первым остановился перед массивной железной дверью, покосившейся и едва державшейся на ржавых петлях. Сквозь неё виднелись отблески огня, а приглушённые звуки голосов доносились, как далёкий гул.
– Похоже на лагерь, – прошептал он, оборачиваясь к остальным. – Но на всякий случай будьте готовы.
Он медленно толкнул дверь, и та, издав скрип, приоткрылась. Перед ними открылся огромный зал метро. Наполовину разрушенный, с обвалившимися потолочными плитами и проросшими сквозь них корнями, он походил на сюрреалистический пейзаж. Вдоль стен горели несколько костров, вокруг которых сидели или лежали люди – грязные, измождённые, словно утратившие всякую связь с реальностью. Их одежда висела лохмотьями, а лица были покрыты пятнами грязи и впалыми тенями.
– Ну и место, – прошептала Мила, прикрывая нос рукой. Её голос дрожал от отвращения.
Татьяна Павловна прищурилась, глядя на угольные надписи на стенах: «Свобода или смерть», «Нет власти над нами». Её взгляд стал холодным, но в нём читалась боль.
– Разве это убежище? Это… ад, – прошептала она.
Олег огляделся, замечая странные фигуры у одного из костров – они курили что-то, запах чего был слишком резким и химическим.
– Это не убежище, а дно, – тихо проговорил он. – Они уже проиграли.
Герои двинулись дальше, стараясь не задерживаться у костров, где фигуры людей словно растворялись в клубах дыма. Их шаги глухо отзывались в воздухе, насыщенном запахами перегара, табака и влажной гнили. Туман, наполнивший зал, словно прилипал к коже, заставляя чувствовать себя ещё более чуждыми и неуместными в этом месте.
На одном из матрасов, брошенных ближе к центру зала, двое людей лежали обнажёнными, не обращая внимания на окружающих. Мужчина и женщина, не стесняясь, отдавались страсти, их приглушённые стоны почти терялись в гомоне вокруг. Несколько шагов дальше ещё одна пара, укрывшись каким-то лоскутом ткани, слилась в столь же беззастенчивом единении.
Мила замерла, с отвращением отвернувшись, будто сама мысль о том, чтобы видеть это, была невыносима.
– Они вообще понимают, где находятся? – выдохнула она, её голос был напряжённым и хриплым.
Олег бросил короткий взгляд в сторону пар, но быстро отвёл глаза. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнуло явное неприятие.
– Похоже, им всё равно, – тихо произнёс он, добавив с горечью: – Они уже не видят разницы между жизнью и смертью.
Данила, заметив ещё одну из пар в углу, крепче сжал фонарь, который держал в руке. На его лице не отразилось никаких эмоций, но жесткие линии челюсти говорили о том, что внутри него закипало недовольство.
– Это уже не люди, – сказал он, почти шёпотом, но с ледяной уверенностью в голосе. – Это остатки того, что когда-то было жизнью.
Татьяна Павловна, шедшая чуть позади, остановилась, бросив на происходящее долгий взгляд. Её лицо, обычно сдержанное и строгое, на мгновение исказилось от отвращения.
– Они потеряли себя, – сказала она, её голос был глухим, но в нём звучало странное спокойствие. – Их больше ничто не держит. Ни долг, ни надежда. Только животные инстинкты.
Мила вновь посмотрела на одну из пар, затем резко отвернулась, словно ее ударили.
– Это отвратительно, – проговорила она сквозь зубы. Её пальцы непроизвольно потянулись к ножу, как будто это движение могло очистить её от увиденного.
– Ты не сможешь это исправить, – тихо заметил Данила, не оборачиваясь.
Мила прикусила губу, но промолчала, тогда как её лицо оставалось напряжённым.
Когда они прошли мимо очередного костра, где ещё одна пара скрылась под грязной тканью, Татьяна Павловна вдруг остановилась.
– Это конец, – выдохнула она, и её голос прозвучал почти неслышно.
Данила обернулся, его взгляд встретился с её глазами, полными осознания и боли.
– Для них, может быть, – тихо ответил он.
Когда друзья приблизились к центру зала, где свет костров отражался на влажном полу, из тени вышел мужчина средних лет. Его движения были медлительными, будто каждый шаг требовал усилия. Слабый огонёк жизни теплился в его глазах, и лицо, покрытое незаметной испариной, выдавало хроническую усталость. Одежда висела мешком, пропитанная сыростью и грязью, но сам он пытался держаться прямо, будто стремился сохранить остатки достоинства.
– Добро пожаловать, – произнёс он хрипловато, приподнимая руку в слабом жесте приветствия. – Меня зовут Григорий. Когда-то был инженером… Теперь – один из… старших здесь.
Он остановился, оглядывая героев с интересом, но без лишнего любопытства, словно их появление было чем-то обыденным, а возможно, уже не имело значения.
– Инженером? – переспросил Данила, прищурив глаза. В его голосе звучала не явная ирония, а скорее сдержанная настороженность.
Григорий усмехнулся, но в этом было больше горечи, чем радости.