Сидя на той скамейке и размышляя над сказанной мэром чушью про конец света и незнамо что ещё, я подумала: да, возможно, он прав, и конец света будет состоять в том, чтобы остаться в живых многократно. И это заставило меня задуматься о моей сестре, о том, что она всё ещё жива, даже будучи мёртвой.
И как раз здесь, сеньор, в этой части моей истории, в начале августа, когда я уже осознала, что пожар в моём желудке был платой за решение отложить отъезд из нашего посёлка, я поверила, что действительно миру пришёл конец. Мой собственный смех, исходивший раньше из меня, стоило мне услышать о конце дней, уже больше не раздавался, и я не находила его в себе. Однако в действительности наступление конца света не имело ничего общего ни с тысячей смертей Эстебана, ни с внезапной любовью Хавьера, ни с тем, насколько кротким стал Марко после случая с ружьём: он перестал быть быком и снова стал ранимым, как в детстве. Ни с тем, что Каталина после разрыва с Мигелем снова принялась прикрывать свой шрам. Нет, это было связано с моим домом, с лесом, да, с лесом, и с верой в то, что Нора на самом деле и была моим концом света и концом света сама по себе. «Он разлюбил нас, Лея, этот посёлок разлюбил нас», – сказал наконец Марко.
Завидев кого-нибудь из нас на улице, жители посёлка скрывали свои упрёки в наш адрес покашливанием, но мне, сеньор, приходилось слышать такие эпитеты, как «ублюдки» и «подлецы». Мать пожаловалась мне, что продажи продуктов в лавке, и без того небольшие, сеньор, падают ещё заметнее, когда там работаю я. И хотя ненадолго, но крошечный посёлок нас возненавидел. «А всё потому, что они поверили новенькой, окрестившей нас злыднями, – сказала я однажды Каталине. – Не зря я твердила тебе, что ничего хорошего после их приезда ждать не приходится». А Каталина, которая с тех пор как перестала выставлять напоказ свою хромоту, была похожа на лампочку, готовую перегореть, прошептала: «Негодяи, суки, свиньи, подонки». Единственным, кто не присутствовал при инциденте с Эстебаном, был Хавьер, но он молчал, как всегда, сеньор, и мне показалось, что слёзы Каталины истощают моё терпение, а закрытый рот Хавьера вызывает дрожь. Он не сомневался, что это был несчастный случай, сеньор, и более того, он сразу же пустил Марко жить в свой дом. Но я-то, повидавшая, сколько крови содержит тело человека, засомневалась, есть ли у Хавьера хоть капля крови. «Хавьер, твоя проблема в том, что у тебя, наверное, вместо крови мёд, вот почему ты так медлителен и неразговорчив». Хавьер взглянул на меня и рассмеялся, и его смех, сеньор, растопил меня, как водяная баня – леденец. Что меня раздражало в нём, так это отсутствие желания выступать в нашу защиту. Я-то надеялась, что он попросит у меня пустые ящики из-под фруктов, сложит их посреди площади друг на друга, как Марко складывал дохлых зайцев, залезет наверх и крикнет всем присутствующим: «Глупцы, это был несчастный случай!» Потому что я бы так и сделала, но, конечно, сеньор, ему такое не по зубам.
Дело в том, что время шло, а мнение о нас люди не меняли, причём даже моя мать – она по-прежнему наказывала меня своим молчанием. И хотя, как я уже сказала, это длилось недолго, всё-таки продолжалось весь август и часть сентября, а теперь, в воспоминаниях, срок был не таким уж коротким. Похоже, для меня полтора месяца пролетели быстро, потому что главной героиней того периода была Нора, которая, словно она не моя сестра, начала делать самые странные вещи.
