Впрочем, и это ещё не всё, сеньор, нет, что вы, это пока лишь мелочи. А вот самое главное началось потом, когда однажды вечером моя мать кормила Нору ужином, а я в кресле-качалке прилипла к своему мобильнику, переписываясь с Хавьером. Он сообщил мне, что Марко грустит, Марко даже плачет. Должна признаться – именно это мне нравится в Марко: несмотря на схожесть с бравым быком, он умеет плакать, когда ему приходится это делать. Но вовсе не так, как Каталина, у которой из глаз низвергаются водопады. Нет, Марко плачет, не скрывая слёз, в отличие от грубых мужиков нашего посёлка, которые заставили нас поверить, будто они не способны даже прослезиться. Хавьер писал мне, что Марко, вставая с постели, оставляет наволочку и подушку мокрыми от слёз, а также роняет слёзы на еду, которую он готовит. «Не знаю, что мне с ним делать». «С учётом твоей медлительности, Хави, ты, наверное, мало что сумел сделать», – ответила я ему. И вдруг, сеньор, мать громко позвала меня, тревожно крикнув: «Лея, Лея, Лея, скорее беги сюда! Твоя сестра! Твоя сестра!» А я: «В чём дело, в чём дело?» А случилось вот что: Нора, стиснув зубы, прикусила язык, и он высовывался, орошая зубы кровью. Я тут же ущипнула её руку, чтобы она заревела и открыла рот, но тщетно. «Она откусит его, Лея, откусит!» – паниковала мать. А я: «Нора, Нора, взгляни на меня и прекрати это делать». Нора закрыла глаза, и не было никакой возможности, сеньор, разъединить её челюсти. Тогда я птицей полетела к дому Хавьера и выпалила, что моя сестра прикусила язык и что, если мы не разомкнём ей челюсти, она его откусит. И Марко, который казался мне в детстве таким кротким, таким смирным, как заяц, поспешил со мной к нам домой и силой открыл рот Норы. Пока он это делал, я гладила руку сестры, приговаривая: «Осторожно, Марко, поосторожнее». Мы обработали рану на языке, и я сказала матери: «Наверное, это твоя вина, это ты дала ей что-то не то, когда её кормила». А мать в ответ: «Или виновата ты, ведь несчастья случаются, пока ты смотришь в свой телефон». Несколько дней, сеньор, каждая из нас оставалась при своём мнении. После этого случая Нора не открывала рта и не могла есть, поэтому иногда мы впадали в отчаяние, поскольку она отказалась от нескольких ужинов. Мы с Большой Леей расхаживали по дому, теряясь в догадках, что будет с Норой, что случится с Норой, которая не желает есть, ведь, сеньор, в тех странных вещах, которые происходили с Норой, был какой-то умысел, намерение. Она то не принимала пищу, то не хотела глотать воду, которую мы ей давали, и держала её во рту или выпускала губами, образуя струйки, стекавшие по подбородку. Мать в отчаянии требовала: «Глотай, Нора, глотай! Воду пьют, а не выплёвывают», а я запрокидывала Норе голову, чтобы вынудить её сделать глотки. Но мне было страшновато, сеньор, страшно – как бы моя сестра не захлебнулась.
А через несколько недель, сеньор, произошёл случай в ванне, испугавший меня ещё сильнее.
