В правом кармане моей военной куртки, славно скроенной из пашмина, поверх которой, на татуированной шее, была повязана «роза» футбольного клуба «Лидс Юнайтед», сине-золотая, оставалось всего четыреста марокканских франка, разделенные на равные по смыслу купюры: по двести каждая; в левом – аккуратно сложенная фирменная рубашка от «Мерк», белая, в принте ярко-бордовых вишен (я ей очень дорожил, я верил в то, что надевая ее на себя, я становлюсь королем ящериц); ночной холод пробирал до самых костей, и даже папиросы, выкуренные одна за другой, совсем не помогали согреться… Я стоял прижавшись к боку эрегированного ненавистью танка, и вглядывался в глаза: нац.гвардейцев, вооруженных отрядов при ВЧК и внутренних войск МВД, работников ЧК в штатском, унтер-вахтмайстеров Народной Полиции, пытаясь уловить, сквозь безучастие их поликарбонатных забрал, хоть малейший намек на улыбку; увидеть проблеск хоть какого-то расположения к переменам; я искренне верил в то, что если усмотрю в их восковых лицах хоть, что-то человечное – значит, стрелять они не будут… Рядом со мной, как-то нервно и неуютно, крутился высокого роста, худощавый бахрейнец, с длинными волосами, выкрашенными в пурпурно-розовый, небрежно убранными в хвост, одетый в довольно старый, изношенный не одним столетием, клетчатый костюм из твида, живущий у месопотамских болот, на юго-востоке Ирака, вдоль границы с Ираном, в шиитской деревне, декларировавший, сейчас, в нарастающим гуле массового недовольства, миру, свою хмельную антиутопию, показательно – на арамейском языке:
– Ну то, что ты, хм, вы, адепты бога – СМИ, это понятно. Главное, милостью Аллаха, Нам и Мусульманам, хм, не мусульманам, лохам и терпилам, унизительно оправдывающихся в обратном, Могущественно и, наплевать тоже, на то, что вы темно у-б-б-б-огие, лживые и без-з-з-з-помощные в болоте идиотизма и лжи пребывающие, думаете о более Иерархически Находящихся. Номер один – Арабский социалистический союз, а кухарки выбирают, тот самый ядовитый номер пять, большевитский …
Он приложил к своим, фиолетового цвета, губам, бутылку вишневого эля, сделав внушительный глоток, довольно артистично закинув в открытый рот круглый леденец, размером с пуговицу, с дыркой посередине, которые продавались в целлофановых пакетиках по одному марокканскому франку в газетных киосках, где можно было оформить подписку на французский журнал «Еженедельник Чарли», за 100 марокканских франков на век, лукаво мне подмигнув, – О нас позаботится Аллах, – запев:
– О, Аллах!!! Пусть этот дождь принесет пользу!!! О, Аллах!!! Напои нас дождем спасительным, утоляющим жажду, обильным, полезны-ы-ы-м. Только большевикам все привилегии. Им и карточки на калоши …
Я рассмеялся, быстро сориентировавшись:
– Аллах – это выдумка евреев. Расслабься.
Вынув из кармана своей военной куртки аккуратно сложенную рубашку от «Мерк», протянув незнакомцу, почему-то испугавшись, сейчас, её потерять:
– Подержи …
Я, будто бы Жосс Бомон, засунул себе в рот папиросу, обжег ее рыжей лентой огня, и она предательски погасла за несколько крепких затяжек, и ее пришлось прикуривать заново… осмотрелся в округ – интеллигентным взглядом интеллектуального протагониста, юрко вскарабкавшись на танк, камуфлированный синим цветом; настал новый день, и он был солнечным и теплым; я выкрикнул, куда-то в седину восходящего солнца: «Ты вызвала высокие мечты, огромный мир манил в твоих призывах, с тех пор как ты со мною, нет пугливых, сомнений, и не страшно темноты! В предчувствиях меня сразила ты, со мной на сказочных бродила нивах, и, как прообраз девушек счастливых, звала к очарованьям высоты! Зачем же сердце с суетою слито?! Ужели жизнь и сердце – не твои? И в этом мире ты мне – не защита? Меня умчат поэзии ручьи, но, муза милая, тебе открыты, все замыслы заветные мои!!!», – цитируя миру Новалиса, рисуя на жабрах Вселенной иероглиф «Рэй», – культовый знак эры рейва; играя на «эоловой арфе»; пропев осанну: Панчо Вилье; Че Геваре; Мине Каваль; Шандору Петёфи; Ганди, Бомарше и Су Чжи, наблюдая в режиме онлайн за самоубийством пчел, потерянный всеми, ел свои восьмидесятые; мою ультрамодную прическу в стиле молодого Дельвеккио, растрепал ветер свободы, и вчерашние герои былых революций скользили в антиматерии мира, отплясывая бальные танцы шимми, заполняя – страшными окровавленными тенями: вакуум демократии, все еще ожидающие перемен; я надеялся на то, что лицезрев меня на танке, вышедшие на улицы люди, поймут, что можно, и нужно – сопротивляться; если не знает страха какой-то тощий голландец, то почему они должны бояться? Исхудалый бледный человек, под изношенным ультрамодным пиджаком которого, была нательная рубашка с черными полосами. И они как-то слепо смотрели в будущее, возбуждая пепел своих инфокрасных фантазий на эту борьбу, которая не имела границ, и которая вдохновляла их, и звала вперед, на новые преступления, пока шуты покидали бумажный кораблик …
