Первое время он кантовался на вокзалах и в метро, идти в свою общину в таком виде не позволяла гордость, да эстонец и сам понимал, что без документов ему никто не поверит. От голода и извечного питерского холода с каждым днем он слабел все больше, сняться можно было только за минимальные деньги.
Однажды он просто отрубился в голодный обморок во время минета, за что клиент отблагодарил побоями, хотя деньги и швырнул в лицо. Потом один из «бомжар», которого Кай угостил купленным на заработанное дешевым пойлом, пожалел парня и рассказал о том, как сам добывает жрачку. «Смотри, значит, на **** улице лабаз есть. Ваши, вроде содержат. Прибалты в смысле. Сам знаешь, какие вы на аккуратности ебанутые. В общем так, если у консервы срок годности проходит, так они их сразу на помойку волокут. А хавать-то еще как можно. Тем и держусь, только ты не трепись никому больше», — прошамкал он беззубым ртом.
Кай не раз выбирался на помойку и, натянув по самые уши хлипкое пальто, тоже заработанное съемом, копался в бачках. За этим занятием его и застал ехавший на машине куда-то по своим делам Абрамка, когда ему экстренно приспичило отлить. Сортира поблизости не просматривалось, зато имелась подворотня, в которую и нырнул Абрамка. Блаженно застегнув ширинку, он в полутьме приметил молодого парня, тащащего грязными руками в рот заплесневелый сыр.
— Ты охуел что ли? Ты хоть соображаешь, какие у тебя внутри грибы могут вырасти, если плесень жрать? — выматерился он, подходя ближе и разглядывая Кая, который еще не выглядел конченным бомжом.
Тут уже что-то нашло на эстонца. Давясь словами и всхлипывая, он начал рассказывать случайному мужику про то, как попал в Питер, а на Абрамку, вспомнившего, как ему тоже нелегко приходилось в городе по началу, накатил аттракцион неслыханной щедрости.
— Двигай в машину, — коротко приказал он. — Только пальто свое тут оставь. А то весь салон провоняешь, хотя и так это неизбежно…
Кай вцепился в пальто, как в спасательный круг, и чуть ли не подрался с Абрамкой, когда тот за шкирятник потащил его в тачку. Владелец клуба привез эстонца к себе домой, отправил в ванну, а потом налил водки и принес еды. Под них Кая совсем развезло, и он рассказал абсолютно все, даже историю про стриптиз и депутата.
— Понятно, — крякнул Абрамка, — клуб у меня есть. Не такой понтовый, как тот, в котором ты работал, если не врешь. А я проверю это завтра… и если врешь, то пойдешь взад на улицу… в общем, я тебе «вешалкой» предлагаю в нем поработать. Спать там же пока можешь. А потом посмотрим. Мордой особо не свети, а если и наедут на меня… то я здесь тоже человек не последний. Будем выяснять, чьи бандиты круче. Оборзели совсем москвичи.
Глава двенадцатая. Легенда
Когда Абрамка добрался до Владика, задумчиво курящего сигарету в одиночестве (бандосы дружной толпой куда-то неожиданно слились), и был уже готов, как и в ситуации с Китом, похлопать охранника по плечу… на сцене неожиданно объявился наш конферансье Рудик в еще одном своем бессменном образе великой дивы советской эстрады Ирины Аллегровой. Видимо, новичок-официант все-таки включил мозги и врубился, что еще чуть-чуть, и мы все можем въехать в редкостное говнище по самое «не хочу».
А дальше все было делом техники. Как раненный в жопу колбасой, он влетел в подсобку, заорал благим матом, а потом все начали интенсивно перезваниваться друг с другом. Кто-то и дернул уже приготовившегося успешно валить домой к семимесячному внуку тридцатидевятилетнего Рудика, который единственный из нас по годам приближался к возрасту Абрамки и всегда понимал, как если не успокоить хозяина, то хотя бы снять первый приступ озверения.
Конферансье осчастливила ребенком собственная неработающая дочка, которую он случайно заделал по молодости и «незнанию отдельных особенностей организма». В шестнадцать лет девица с трудом окончила школу и не поступила даже в училище. Но зато она быстро сообразила, что ей куда выгоднее закрыть глаза на закидоны «непутевого папашки-пидора», тем не менее, регулярно приволакивающего домой бабло и не скупящегося на шмотки, косметику и т. д., чем и дальше выслушивать истерики нищей, «благообразной» матери-искусствоведа, требующей устроиться хоть на какую-нибудь работу.
Сделав «маман» ручкой, она перебралась к отцу, а еще через два года, то есть в восемнадцать, оповестила о радостном событии в семействе Рудика и его постоянного, последние пять лет, партнера — Виктора. А здесь на удивление интересы всех сторон совпали. Девушке было явно не до сына, ей по-прежнему нравилось гулять и жить, ни в чем себе не отказывая, тем более, что «папашка» поднапрягся и настругал деньжат на платный творческий вуз, а Рудик и Виктор уже давно хотели стать полноценной, насколько это было возможно, семьей.
