Илью это сильно задело. Копишь всю жизнь бабки, а хватает тебе только на долбаную студию в тридцати километрах от МКАДа. И потом какая-то пигалица, у которой за душой ни гроша, тебя за это чмырит. Он понял вдруг, как чувствовал себя Никита, защищая Кузьминки, когда Илья жаловался, что там негде нормально пожрать. «Всяк кулик свое болото хвалит», – сказала бы бабушка. В родном городе он мог бы купить трешку на улице Ленина и на оставшиеся сделать ремонт с золотым унитазом. Почему он этого не сделал? Жил как-то с матерью, баррикадировался от нее в комнате, не видя света. Но деньги копил: значит, знал, что уедет? Теперь этот футуристический частокол новостроек посреди «песи» – без пяти минут его законные владения.
– Здесь планируется инфраструктура. Все будет нормально, – сказал Илья строго.
– Тебе сейчас куда?
– В Кузьминки, наверное.
– А я на Китай поеду. Меня позвал кое-кто. Я там в «Доме» люблю тусоваться. Так что я прямиком из «песи» поеду жить светскую жизнь.
– Что за дом?
– Это место такое винтажное. Находится в старинном особняке. Ремонт под советскую общагу, внутри модные магазины, секонды, кафешки, бары. Концерты иногда там проходят.
– О, мне такое нравится. Я на Китай-городе вообще путаюсь пока, там столько выходов. Может, съездим как-нибудь? – Илья спросил, но в голосе не было уверенности.
– Может быть, – ответила Женя, но тоже без уверенности. – Знаешь. Прости за овершеринг. Меня что-то понесло. Я доверчивая вообще. А раньше была еще более доверчивой.
– А, да ничего, что ты. Я просто, ну, даже не знал, что сказать. Я типа сочувствую, что ты с таким столкнулась.
– Типа спасибки. – Женя ухмыльнулась и шмыгнула носом.
В электричке они ехали молча. Женя достала наушники и слушала музыку, глядя в окно. Илья смотрел телеграм-каналы с мемами, поглядывая на Женин оранжевый затылок, но она так и не повернулась к нему. Они молча добрались до вокзала, пересели в метро, добрались до перехода на фиолетовую ветку и поехали в разные стороны. На прощание Женя неловко и коротко обняла его. В начале этой встречи он рассчитывал, что она закончится поцелуем. Теперь ему самому не хотелось этого.
Усевшись на единственное свободное сиденье в вагоне, Илья задумался. Свидание оставило у него неприятное тянущее ощущение. Как будто после приема врача, на котором сказали: «Необходимо провести дополнительные исследования». Женщины похожи на болезни. Но если Лена была затяжной болезнью-любовью, Женя была сезонной заразой, которую переносишь на ногах. Если Лена опасна, как пандемия COVID-19, то Женя – просто неприятная болячка. Резкая, как кишечная инфекция в Адлере.
История Жени шокировала его, словно он ребенок, которого привели на скотобойню, чтобы показать, из чего делаются его любимые домашние котлетки. Отношения с Женей сделаны из ее тайн. И это определенно не все ее тайны. Смутило Илью и то, что Женя нигде не училась и не работала. По ее рассказам, она явно была не из благополучной семьи. На какие шиши она поехала в Москву поступать в театральный? Где она живет, откуда у нее деньги тусоваться по барам Китай-города и заниматься вокалом? Это наводило на мысли, что у Жени есть спонсор.
Илья заходит в «Телеграм» и копирует ее номер. Затем загружает и устанавливает приложение
Нервы —
большие,
маленькие,
многие! —
скачут бешеные,
и уже
у нервов подкашиваются ноги!
Илья часто, когда тревожился, вспоминал и шептал про себя любимые стихи. Не то чтобы он был большой знаток поэзии – никого из поэтов после Бродского он навскидку не назвал бы. Но многое из школьной программы он помнил наизусть, даже поэмы – не целиком, но большими кусками. Кто-то сказал, что от постоянной тревоги страдает память – Илье казалось, что заучивание стихов удерживает ее на плаву, спасает его от преждевременной деменции. К тому же бормотание стихов успокаивало. Илья соотносил себя с поэтами – ближе всего, конечно, ему был Маяковский, которого мучила холодная демоническая Лиличка.
