Инцел полностью

На обратном трамвае Илья слушал Лану Дель Рей, периодически морщась от лирики. Грустные, но глупые тексты, не слишком-то она блещет интеллектом. Не, музыка космос, сама певица – краш и богиня. За ее красоту и голос ей можно простить что угодно. Она, конечно, в сто раз красивее Лены, Лена с ней даже рядом не стояла. Но Лену он любит и идет с ней сегодня на свидание, а Лана – далекая, как луна. Впрочем, певица все же чем-то напоминает ему Лену: например, длинными вьющимися волосами и немного чертами лица. Но главное – ведьминским вайбом. Тихая женская магия Лены манит его, заставляет бежать за ней, а он совсем и не против. В наушниках заиграла песня Born to Die, и Илья стал фантазировать, как под эту песню они с Леной мчатся на мотоцикле по морскому побережью в закат, – хоть он и ненавидел вонючие пердящие мотоциклы и считал, что всем байкерам просто жить надоело.

Он соберется и все скажет. Сегодня он скажет ей.

Придя в пустую квартиру, Илья переоделся в домашние шорты, надел резиновые тапочки и перчатки – и вымыл залитый липким пол в комнате Никиты. Собрал и вынес весь мусор, отдраил все самодельные керамические кружки с чистящей пастой. Грустный пес Геша понуро лежал на своей подушке. Илья стянул перчатки, потрепал пса и шепнул ему в ухо: «Никита скоро придет». Он понятия не имел, как долго Никиту продержат в больнице. И что вообще с ним случилось?

К вечеру Илья чувствовал себя таким обессиленным, что ни в какой театр уже не хотелось. Он не понимал театр, не любил его. Может, потому что в их провинции актеры драматического театра играли просто ужасно – орали и мельтешили на сцене. Репертуар театра состоял из классики в самом унылом, устаревшем прочтении. Не обошлось и без дебильных водевилей про любовь дворянина и пастушки с записочками и переодеваниями. Все очень смеялись, когда актер-мужчина переодевался в безвкусное женское платье с гигантскими накладными сиськами, жеманился и разговаривал визгливым голосом. Илье в этот момент хотелось провалиться сквозь землю. Мать Ильи называла посещение театра «выходом в свет» – при этом считая, что нельзя заявляться туда слишком часто: «Мы ж не какие вшивые интеллигентики». Ей всегда было пофиг, на какую пьесу покупать билеты, – она ориентировалась только на удобную ей дату. Театр был для нее поводом надеть все лучшее сразу: она завивала волосы на бигуди и заявлялась overdressed — в длинном парчовом платье, напоминавшем штору, и туфлях, в то время как остальные люди приходили в джинсах и свитерах. Илье, наряженному в тесный костюмчик с бабочкой, было стыдно, потому что все на них пялились. В последний раз Илья был в театре с классом, еще лет десять назад, – тогда он, конечно, приперся туда в самом небрежном виде и во время спектакля дремал.

Илья даже примерно не представлял, как одевается в театр московская публика, но понятно, что выглядеть стоило прилично. Вся его одежда была или кэжуал, или спортивной, ничего нарядного не нашлось – ни пиджака, ни классических брюк. Единственная белая рубашка – льняная, летняя, с коротким рукавом – для этой погоды не годилась. Тогда Илья решил, что просто оденется во все черное. Беспроигрышный вариант, когда нужно выглядеть элегантно, а главное, подходит под его мрачное настроение. Он надел свободную черную рубашку, оставив расстегнутыми пару пуговиц, заправил ее в широкие черные джинсы. Брызнулся своими тяжелыми «могильными» духами – аромат назывался «Ужас и великолепие». Вспомнил видео с маленькой девочкой: «Я не сдержалась и стала готкой». Хмыкнул в тишине перед зеркалом.

Илья приехал в театр за час до спектакля, ужасно голодный – Никиты нет, никто больше не готовит, а еда из доставки вся надоела. Обошел окрестности, но сесть было негде: единственная жральня во всей округе – это сетевая бюджетная рыгаловка на углу Кутузовского проспекта, в которую Илья зашел бы, лишь умирая с голоду. Но сейчас именно так все и было, так что в итоге он сел за единственный свободный столик в темном углу и ел зачерствелый торт медовик. Михаил Задорнов, которого Илья в детстве смотрел с бабушкой, в своих стендапах угорал, что по-чешски «свежие продукты» – «черствы потравины». Илья не проверял, так ли дела обстояли на самом деле или комик ввернул это для красного словца, но он в натуре ел сейчас черствые потравины. Будь проклят Кутузовский. Где, интересно, жрут обладатели всего этого элитного жилья, точно ведь не здесь.

Вошла Лена. Она тоже была вся в черном, только помада неизменно красная. Шелковое платье-комбинация, наброшенная сверху байкерская косуха, босоножки на каблуках и гигантской платформе, копирующие хайповую модель Versace, отчего она оказалась выше Ильи чуть ли не на голову. Она надела их специально, чтобы поиздеваться над ним.

– Вкусно пахнешь, – сказала она, бесцеремонно понюхав его шею.