…Это должен был оказаться первый по-настоящему погожий, солнечный день в этом году. Лайма разбудил мороз, добравшийся, кажется, до самых костей. Но небо в прорехах между деревьями выглядело прозрачно-синим, до краев наполненным радостью пробуждения от долгого зимнего сна. Лайм с трудом, едва разлепив глаза, поспешил сотворить согревающие творения и разжечь почти потухший огонь. Творения, отпугивающие диких зверей, которым его научили мастера-себерийцы, тоже иссякали. Пора вновь отправляться в путь.
Лайм замер на миг. Он словно слышал сквозь сон чей-то зов, отчаянный, полный страха и надежды, но почему-то твердо знал, что зовут не его. Что-то в этом печальном голосе из полузабытого видения заставляло сердце тревожно сжиматься.
Лайм давно уже не смотрел в наспех перерисованные карты и не пытался вспомнить ничьи слова с указаниями. Он чувствовал лишь свою Стихию и шел, ведомый ею. Земле Лайма вторила полная пробуждавшейся жизни, до поры укрытая снегом земля под его ногами. Казалось, опусти ладонь – и почувствуешь, как бегут внутри соки, стремятся пробиться сквозь толщу упрямые ростки, возобновляется неостановимый бег. Жизнь побеждала. И если сам Лайм был все еще жив – значит, и путь мог продолжаться.
…Это должен был оказаться первый по-настоящему погожий, солнечный день в этом году. Дарина никогда раньше не видела рассвет в горах, и зрелище совершенно заворожило. Розовые лучи опускались на тонкую пелену облаков поверх горных вершин. Замерев с широко распахнутыми глазами, Дарина ненадолго забыла обо всех переживаниях и горестях последних дней. Словно во всем мире остались только она и просыпающееся небо над величественными Острыми Хребтами, невероятные минуты вечности и бессмертия мира. Здесь было столько Воздуха, что казалось, будто Дарина и сама стала истинным творением – простором, силой и светом.
Опомнившись, она поспешила разбудить Кая и Литу, пропустила мимо ушей все недовольное ворчание и только указала на представшую картину. Растрепанная сонная Лита громко ахнула и поторопилась поделиться увиденным с Каем.
Дарина вновь повернулась к окну, боясь упустить драгоценные секунды. Больше всего ей сейчас хотелось, чтобы этот миг никогда не заканчивался, чтобы можно было сохранить его в себе, впитать, набрать полные ладони и спрятать куда-нибудь, где он никогда не исчезнет. И смотреть, смотреть, смотреть, позабыв, как дышать.
Но новый день вступал в свои права, очарование стремительно рассеивалось. Краем уха Дарина слышала, как Кай несколько раз просил Литу чуть поднять голову. Отвернувшись от окна, Дарина увидела у него в руках подаренный акваппарат.
– Ого, ты снимал! – обрадовалась она. – Здорово как, я даже не додумалась, только во все глаза глядела. Отлично должно получиться, такая красота. Покажешь?
Бледное, заросшее щетиной лицо Кая вспыхнуло румянцем. Он отвернулся, поспешно пряча акваппарат в сумку.
– Вообще-то, – сказал Кай куда-то в потертую спинку кресла, – я снимал тебя.
…Это должен был оказаться первый по-настоящему погожий, солнечный день в этом году. Зверозубы шагали тяжело, громко дыша, и с непривычки то и дело пытались обогнать друг друга. Скоро густая тень леса станет спасительной для их пушистых теплых шкур. Мик устал то и дело мысленно усмирять заигравшихся псов, и все же ехать на санях казалось куда проще, чем идти пешком. Вьюгу псы слушались лучше, но на его и Рут мысленные приказы реагировали отзывчиво и чутко, пусть и не всегда так, как нужно. В Искре – зверозубе Рут – еще оставался щенячий задор и неуклюжесть, Песня была послушнее и смирнее.
Над головой громко запела незнакомая птица. Рут прислушалась, сверилась с картой и показала рукой куда-то вправо. Мик кивнул. Лес звал все громче, направлял, предостерегал, манил в свое покрытое льдом и еловыми ветками сердце. В Чашу Леса.
«Яха-Ола, – в тысячный раз мысленно позвал Мик. – Я иду, и, если хоть в одном из миров я и правда твой сын, мне снова нужна твоя помощь».
В ответ – только треск сухих веток под мощными лапами зверозубов, крик далекой птицы, шум ветра где-то в вышине. Скоро и сюда придет настоящая весна, но там, куда отправляются Мик и Рут, этого не случится. За поворотом холод, снег, и лесная чаща, и долгая-долгая ночь перед рассветом.
1030 год по старому летоисчислению
Центральное книгохранилище
Из черновых записей Таины, сделанных во время работы в книгохранилище
Период с 1009 по 1011 год от сотворения Свода – сущий кошмар для изучения, особенно записи о Себерии. Сами себерийцы, понятное дело, почти не вели летописей, и редкие заметки, уцелевшие в пожаре тех лет, сейчас настоящая драгоценность и изучены вдоль и поперек. Сведения чтящих центрального книгохранилища, скорее всего, искажают правду, а участников событий почти не осталось в живых, и их рассказы зачастую противоречат друг другу. Сама Себерия фактически оказалась уничтожена.
