Густая толпа несла их к воротам. Виктор то и дело поднимался на цыпочки и вертел головой, стараясь поскорее рассмотреть все вокруг. Он уже знал, конечно, что слева должен быть виден плавательный бассейн, справа — Малая арена и зимний стадион.
Гигантская белокаменная чаша была заполнена людьми до краев. От пестроты и множества цветовых пятен рябило в глазах. На зеленом поле, опоясанном беговой дорожкой, уже выстроились колонны физкультурников в парадных костюмах.
Не без труда разыскав свои места, Северцевы и Шахов кое-как втиснулись на скамейку. Виктор, увидев разносчицу мороженого, устремился к ней, купил на свой вкус вафельные стаканчики с пломбиром, и все трое занялись ими.
Грянула музыка. Парад открывала сводная колонна знаменосцев. Залитые солнцем стяги на высоких древках волнами красок колыхались на ветру. Северцев рассеянно смотрел на это красивое зрелище, вызывавшее на трибунах бурю восторгов. Вывел его из оцепенения мощный рокот моторов: по огромному эллипсу проносились нарядной чередой мотоциклы с гимнастками, застывшими в сложных пирамидах. На две-три минуты все поле стадиона опустело — и снова радужно расцвело: начались массовые выступления гимнастов.
Михаил Васильевич, заинтересовавшись, внимательно наблюдал, как на высоченных снарядах студенты Института физической культуры выполняли сложные упражнения. Во время исполнения каждого номера стадион замирал, и, когда гимнаст заканчивал ошеломляющий каскад взлетов, стоек, переворотов, махов и, взметнувшись птицей в головоломном изящнейшем прыжке, соскакивал на землю, раздавался дружный вздох облегчения и восхищения.
Объявили перерыв. Северцев с Шаховым спустились с трибуны: Николай Федорович на футбол оставаться не мог, Михаил Васильевич пошел проводить его до ворот.
— Я тоже посмотрю только первый тайм: должен поспеть на вокзал встретить Малинину, — выдавил из себя Северцев.
Шахов недоуменно посмотрел на него: что за особое внимание к подчиненным?
— Это и есть мой личный вопрос, о котором я давно хочу поговорить с вами, Николай Федорович… — начал Северцев, беря Шахова под руку: в огромной толпе болельщиков нетрудно оторваться друг от друга. — С Валерией Сергеевной… мы знакомы… мы первый раз встретились уже почти двадцать лет тому назад… Я люблю ее одну… И вот… решил остаться… с ней.
Шахов даже остановился.
— А как же Анна, сын?
— Буду просить у Анны развода. Сын позже поймет меня… Буду, конечно, им помогать…
— Еще б тебе не хватало! — вырвалось у Николая Федоровича.
— Я не сразу решился… Много думал… Другого выхода у меня нет.
— Обрадовал старика, нечего сказать! — проговорил Шахов. — Ты погляди на себя в зеркало как-нибудь при случае: весь седой! А не перебесился еще… — И сердито отдернул свою руку.
— В том-то и дело, что никогда я не бесился, Николай Федорович! Вот даже вы не поняли… Я хочу вернуться к женщине, которую давно люблю, которая больше чем кто бы то ни было имеет на меня право. Она выстрадала счастье… счастье хотя бы теперь, такое позднее…
— Вы слыхали: на него — право… Его персона — это, видите ли, счастье… — возмутился Шахов. — Подумаешь, какую цацу из себя воображает!.. На него — право!.. Да ни Малинина, ни ты не свободные люди: у тебя семья, у нее муж. Вы об этом вспоминали, когда рассуждали о своих правах и счастье?
— Я буду добиваться развода, — упрямо твердил Северцев. — Валерии и этого не нужно: ее мужа нет в живых.
— А вдруг жив? Вдруг вернется? Что тогда?
Северцев мрачно молчал.
У Шахова было очень серьезное и горькое лицо, когда он снова заговорил:
— Не одобряю я этого, Миша! Совсем не одобряю. Верю, что не блажишь, но возьми же себя в руки! Может, это и пройдет… Семью не спеши разбить: после не склеишь. Северцев посмотрел ему в глаза:
— Семьи, Николай Федорович, уже нет. Поздно говорить об этом.
У ворот они расстались, Шахов ушел не попрощавшись.
Михаил Васильевич пробивался к своему месту, когда футбольный матч уже начался и Виктор беспокойно оглядывался на проход — идет ли отец, придет ли?.. Усевшись, следя за быстрыми передвижениями бело-синих и красно-белых фигурок от одного края зеленого травяного ковра к другому, Северцев одной рукой обнял сына за плечи, притянул его к себе. Сперва Виктор легонько упирался, но потом, отвечая на ласку отца, доверчиво прижался к нему.
Так, обнявшись, они и просидели всю первую половину игры. Если бы их попросили рассказать, что происходило на поле, вряд ли они смогли бы ответить. Отец не знал, как объяснить сыну свое решение, сын со страхом чувствовал приближение чего-то, что уже сейчас, еще не услышанное, не понятное, холодило ему душу, подсказывало, что он запомнит этот ясный день, этот шумно-радостный праздник как самый несчастливый день во всей своей юности, а может быть, и жизни…
