Домой Северцев шел поздно. Крупные капли дождя стучали по доскам тротуара, по кожаному пальто, струйками стекали с горняцкой фуражки за шиворот, заставляя то и дело ежиться. Утешала мысль, что дожди эти последние — вот-вот ударят морозы, и на улицах не будет надоевшей за осень грязи.
Открывая щеколду калитки, Михаил Васильевич с досадой увидел, что свет горит только в комнате Столбовых. Значит, Валерии опять нет дома. Вспомнил, что утром она предупредила: несколько вечеров будет занята срочной работой — заново пересчитывать запасы руд.
Слишком много работает Валерия: совсем себя не жалеет. Нужно как-то ограничивать ее…
Почтовый ящик был пуст. Из Москвы по-прежнему ничего не писали. А Михаил Васильевич ждал, давно ждал от сына хотя бы весточки…
Войдя в дом, он снял пальто, зябко потер руки, зажег свет и прошел в столовую.
Валерия эти дни почти не бывала дома, однако в комнате все было прибрано, на столе расставлена вымытая посуда. Только на кушетке валялись раскрытые книжки, а по полу были разбросаны образцы горных пород. На столе, под сахарницей, Михаил Васильевич увидел записку: «Возьми на кухне банку мясной тушенки, подогрей ее с картошкой на сковородке. Молоко в погребе». Тут же лежал синий конверт со знакомым, по-детски размашистым почерком — долгожданное письмо от сына.
Виктор писал сдержанно: он набрал на экзаменах проходной балл — 22 из 25 возможных, зачислен на горный факультет, уже занимается и даже получил первую стипендию. Мама устроилась на работу в школу. Она просит передать, что теперь посылать им деньги не нужно.
Итак, в его помощи больше не нуждались… Письмо было обидное, но он понимал, что рассчитывать на что-нибудь другое ему не приходилось.
Он позвонил главному бухгалтеру и распорядился, чтобы каждый месяц без напоминаний переводили в Москву прежнюю сумму.
Чужими стали, совсем чужими… Он бессмысленно перелистывал какую-то книжку, потом долго искал в кухне консервный нож. Так и не найдя, ушел в кабинет.
Надо было готовиться к открытому партийному собранию горного цеха. Северцев подошел к стоявшему в углу чучелу рыси, потрогал пальцем ее острые зубы, надолго задумался, потом сел за стол, раскрыл и стал перелистывать «Горный журнал», делая кое-какие выписки.
Собрание будет необычным. Он расскажет коммунистам и беспартийному активу горного цеха о проекте плана на 1957 год, и пусть они сами обсудят годовую программу добычи руды и программу горноподготовительных работ. До этого года существовал другой порядок: план добычи руды спускали из главка, плановый отдел комбината только разверстывал его по горизонтам и участкам рудника. Все это делалось без какого-либо участия рабочих. Когда Кругликов предложил план добычи руды на будущий год вначале обсудить с рабочими, Северцев сразу согласился с парторгом…
…Валерия подошла неслышно, обняла Михаила Васильевича за шею и тихонько поцеловала в затылок. Он оторвался от работы, обернулся. Радость его сразу сменилась тревогой: Валерия выглядела очень утомленной.
Она поняла его взгляд.
— Безобразно постарела?.. Устала адски, а вся работа еще впереди… Ты что-нибудь ел?
Михаил Васильевич знал, что́ она хотела бы спросить у него. Он протянул ей письмо Виктора.
Прочитав, Валерия сказала:
— Сын в тебя пошел, упорный. Анну жаль: не легко ей. Впрочем, и мне не легче…
Михаил Васильевич мял пальцами папиросу. Валерия прислонилась к косяку двери, зябко кутаясь в шерстяной платок.
— Напишу Анне. Буду требовать развода, — сказал Михаил Васильевич.
Спокойно и печально взглянула на него Валерия.
— Анна не даст развода. Она ждет, что ты одумаешься и вернешься. У тебя взрослый сын.
Северцев вспылил:
— Хоть ты-то не говори глупостей! Разве можно склеить то, что разбито вдребезги?
— Вдребезги?.. Разве ты не скучаешь по сыну? Да и Анна, честно говоря, куда удобнее меня как жена: с ней ты прожил почти двадцать лет, а со мной выдержишь ли столько? — попробовала она перевести разговор на шутку.
Но Михаил Васильевич не принял ее тона.
— Не надо так, Валерия. Конечно, по Витьке скучаю, его мне очень недостает… Думаю, со временем он поймет… А что касается Анны, все дело в том, что я виноват перед ней: жизнь ей искалечил! Ты понимаешь это?
— Понимаю ли я, что такое искалеченная жизнь? — тихо и очень серьезно спросила Валерия.
— Прости меня! У меня голова кругом идет. Нужно рубить этот гордиев узел, — закуривая папиросу, сказал Северцев.
— Будем ли мы с тобой счастливы, Миша? Недавно мне казалось, что будем, а теперь… не знаю я… Между нами всегда будет стоять Анна, всегда будет стоять Виктор. Он не оставит мать. Да, да, не оставит, хочешь ты этого или нет… Видимо, у меня на роду написано быть неудачницей во всем. Знаешь, на первом курсе мои однокашники и даже профессор прочили мне как геологу большое будущее. Я сама верила, что совершу что-то необычное, стану знаменитостью! Словом, как и все, верила в свою звезду… Мечты давно рассеялись, я всего-навсего средненький геолог, каких тысячи. Подвига не совершила, думать о нем, когда уже сорок, просто глупо…
