Северцев еще раз прислушался и, схватив Никиту за рукав, подтянул к забою. Старик, чтобы сделать одолжение чудаковатому начальнику, тоже наклонился, прислушался… И вдруг лицо его вытянулось от удивления: он ясно расслышал глухие, отдаленные удары!
— Направление дано точное! А я-то боялся, что разошлись… Перетрусил за эти два для изрядно! Ведь в горном деле всякое бывает… Ну, теперь зато ясно: западный забой в нескольких метрах от нас. Еще два дня, и мы собьемся! — радостно объяснял старику Северцев.
— Ну и слава богу!.. И пошли обедать! С утра небось голодуешь. — Помедлив, Никита добавил: — В сторожке тебя один человечек дожидается.
Северцев счищал паклей глину с рук.
— Какой человечек?
— Барон гостюет. Пьяный в дугу.
— Жалуется небось?
— Веселенький, как идиет. Песни орет. Пойдем в зимовье! — позвал Никита. Ему хотелось поскорее узнать правду.
— Подожди. Покурим с ребятами!
Они подошли к проходчикам. Северцев достал пачку папирос, угостил ребят, закурил сам.
— Теперь наверняка собьемся! По совести сказать, мы с Петькой эти два дня совсем носы повесили. За вас переживали, — затягиваясь дымком, проговорил Столбов.
Больше на эту тему они не говорили: горняки, не сделав дела, не торопятся говорить о нем.
— Елена помирилась с отцом? — спросил Михаил Васильевич.
— Враждуют. Она ходила на пасеку к матери, так батька ее на порог не пустил. Обзывал всяко-разно… — сокрушался Столбов, устало проводя рукой по светлым вьющимся волосам.
— У Митьки Серегина тоже не клеится. Зинка в общежитии живет. К его родителям в дом входить не хочет, а комнату им комендант не дает! — рассказывал Петька.
— Вот начали сборку стандартных домов — с горячей водой, ваннами, отоплением, — ему первому дам комнату… — Смутившись, Северцев поправился: — …Дадут комнату.
Столбов, Петька и Никита переглянулись.
Фрол сказал Северцеву:
— Третьего дня на бюро райкома меня в кандидаты партии приняли. Чувствую, что теперь по-другому жить должен, а как — не знаю. Научите, Михаил Васильевич!
— Как? Работать с полной отдачей сил. Само собой, не нарушать трудовой дисциплины. Одолевать хитрости мастерства. И, конечно, учиться: поступай в заочный техникум, получай среднее техническое образование, дальше тянись: к высшему. Надо ли тебе напоминать, что и в быту надо пример показывать? Проступки против морали или пьянство в коммунизм не прихватишь…
— Об этом не только бригадиру думать, когда его в партию взяли, — важно заметил Никита. — Каждый рабочий того должен добиваться. А перво-наперво молодой: ему при коммунизме-то жить!
— Вот и давайте всей бригадой! Верно сказал Никита, — подхватил Фрол, — в коммунизме нам всем жить доведется, не одному мне!..
— Подбирай, Фрол, ударную коммунистическую бригаду… Хочу быть запевалой по руднику! — хорохорился Петька.
— Это, Петька, у тебя, может, чисто нервное? — Никита хлопнул Петьку по спине. — Смотри, запевала: кукарекнуть — просто, работать — трудней, — предупредил он.
— Поговори, Фрол, с ребятами, — посоветовал Михаил Васильевич. — Обмозгуйте и… Это дело святое!
Пожав всем руки, он пошел с Никитой к выходу.
Как только они остались одни, Никита передал Северцеву услышанную от шофера новость.
— Правда аль брешут? — осторожно спросил он.
Северцев сделал вид, что с особенным интересом рассматривает породу, в которой проходит тоннель.
Никита не выдержал паузы, голос его дрогнул:
— Не томи, Васильич! Отвечай: сняли?
— Сняли, — просто сказал Северцев.
— Про тебя спрашивать не буду. Снесло тебя за то, что ты вроде как против течения поплыл. А за что Валерию Сергевну гонят? Неужто из-за тебя? — не унимался Никита.
— Из-за меня, — подтвердил Северцев.
— А я-то не верил… Значит, токуешь? — уже строго спросил старик.
— Не понимаю тебя, Никита.
— Наслаждение с ней имеешь?
Михаил Васильевич, наконец, понял старика. Рассмеялся:
— Неужели ты поверил сплетне?
Но Никита воспринял его смех по-своему.
— Оно, конечно… Не откладывай работу до ночи, а любовь до старости… — согласился он и тяжело вздохнул.
У выхода из тоннеля на них набросился визгливый ветер — кидал в лицо колючий снег, пытался свалить с ног.
— К бурану! — поворачиваясь спиной к ветру, прокричал Никита. Он хорошо знал повадки таежной зимы.
До самой сторожки они молчали. И только у двери старик проговорил:
— Куда от нас подашься-то?
— Пока в Москву. А там видно будет, — ответил Северцев. И, почистив веником валенки, шагнул в избу.
В избе стояла полутьма. Красноватый свет печки озарял грубо сколоченный стол и сидящего за столом Барона. Барон медленно отхлебнул — видимо, далеко не первый глоток — из кружки, подирижировал вилкой и, наколов на нее из банки кусочек рыбы, осипшим голосом запел:
— Яков Наумович! Да за такие песни в тридцать втором году из профсоюза исключали… — шутливо напустился на него Северцев. — По какому такому поводу вы бражничаете?
