— За непочтение к старшим. За своеволие. И прочее и прочее, и так далее и тому подобное.
Аня заплакала. Она плакала горько, как обиженный ребенок. Сквозь слезы причитала, уткнувшись лицом в подушку:
— Какое они имели право! Снимать тебя, который за работой забыл даже жену с сыном! Мы с Витюшкой понимали все и простили! Почему же они так подло обошлись с тобой?.. Это шкурник Птицын! Я знаю его штучки! Снять тебя! И за что?! За что же, в конце концов?!
Михаил Васильевич, не зная, как успокоить ее, принес стакан холодной воды. Она оттолкнула его руку и облила подушку. Он накапал в воду, оставшуюся на дне стакана, валерьянки. Она не оторвала головы от подушки, только крепче вцепилась в наволочку руками. Плечи ее дергались от рыданий.
Михаил Васильевич заговорил, стараясь, чтобы она его все-таки услышала:
— Поди разбери вас, женщин! То горевала, что мужа никогда не бывает дома, а теперь — извольте видеть! — проливает слезы из-за того, что он будет торчать дома каждый божий день… Радоваться надо, Анюта! Разве нет? Глупая ты моя…
Она приподняла голову. Лицо ее от слез было все в полосах. Она достала из-под подушки платок и, продолжая всхлипывать, высморкалась.
— Мне обидно, мне больно за тебя! Эти бездушные люди, канцеляристы, интриганы затоптали тебя в грязь! Они боялись тебя! Потому что ты сильнее их! Потому что ты лучше их работаешь!..
Михаил Васильевич, ладонью вытирая слезы на ее щеках, заговорил:
— Неприлично так хвалить собственного мужа… Ничего, все утрясется! Сначала я тоже растерялся — двадцать лет с гаком всегда в пример меня ставили, а тут взяли да и выгнали… Когда же поразмыслил малость, — выходит, жить еще можно! Я даже программу себе наметил: первым делом отдохну за все три года. Потом наймусь куда-нибудь в контору. Сяду за большой стол с зеленым сукном, начну приказы сочинять, формы разные, предписания и указания — благодать и, главное, никакой ответственности! И ты успокоишься, перестанешь ждать месяцами непутевого мужа. За сыном присмотрю. Как раз время. Буду жить только для семьи, как добропорядочный чиновник. Хочешь, Анна?
Наплакавшись, Аня успокоилась и тихо проговорила:
— Не будь хоть сейчас смешным.
Михаил Васильевич выпрямился.
— Хорошо. Сдаваться я не думаю. Теперь ты все знаешь. Кстати говоря, отстранены от работы еще Николаев, Барон и Малинина — они пострадали только из-за меня. Времени осталось мне очень мало, дорог каждый час, и я вынужден сейчас идти.
— Куда? — горько спросила Аня. Она села на кровати, натянула в рукава халат, зябко повела плечами.
— Встречусь с Кругликовым и сразу уеду на перевал. Скоро не жди. Вернусь, только когда закончим дорогу, — ответил Михаил Васильевич, глядя на темное окно.
Поздней осенью к своим старым берлогам все еще приходили медведи, будили рычаньем ночевавших в сторожке рабочих. С наступлением зимы эти визиты прекратились, зато на снегу появились рысьи следы — коварный хищник кого-то упорно выслеживал, не смущаясь близостью людей, которых с каждым днем становилось все больше.
Тоннель пока еще не соединил два готовых участка таежного шоссе, но грузы с железной дороги уже шли по новой магистрали. Со станции товары доставляли на грузовиках к западному въезду в тоннель, отсюда их по узкой каменной терраске перевозили к восточному въезду, там опять перегружали на грузовики и везли на Сосновку.
Заведовал временной перевалочной базой Никита-партизан. Он же выполнял самую трудную и крайне опасную работу — перевозил грузы на санях. Это напоминало цирковой аттракцион. Лошадь на протяжении всех шестисот метров шла буквально по кромке узкого выступа обрывистой скалы, ежесекундно рискуя сорваться в бездонную темную пропасть. Управлять лошадью Никита не доверял никому, за груженым возом всегда шел сам.
Узнав об этом, Северцев запретил Никите подобную эквилибристику. Но когда директора здесь не было, тот считал себя полновластным хозяином Чертова камня.
И он действительно стал на перевале самым главным и самым нужным человеком. Давал приют шоферам и горнорабочим, варил для них еду, будил, чтобы не опоздали на смену, заправлял горючим грузовики, из своего неприкосновенного запаса поил водкой промерзших шоферов — словом, был добрым духом таежной дороги.
Сторожка Никиты стояла на пологом склоне Чертова камня, как раз над тоннелем, и, когда там шли взрывные работы, она вся вздрагивала — да так, что в крохотных окошках частенько лопались стекла. Она была маленькая, холодная: строили, не думая зимовать в ней, а когда работы затянулись, пришлось ее отеплять — поставили в центре железную бочку, в окно вывели жестяную трубу, и зимовье было готово. На фанерной крышке от макаронного ящика Никита чернильным карандашом вывел заинтриговавшую всех надпись: «Чертов атель». Первая на перевале вывеска была торжественно водружена над дверью сторожки.
Сегодня Никита весь день сидел в зимовье и занимался домашними делами — подшивал войлоком свои пимы, ставил шоферам заплаты на телогрейки, присматривал за обедом, который готовился прямо на углях в чадившей железной бочке.
