— И это спрашиваете вы? — пробормотал Барон. — Праздную успешное завершение своих героических дел в медвежьем углу… Выпьем за прощание с глупой, я извиняюсь, романтикой! — Он налил из бидона спирт в кружки.
Северцев, подойдя к рукомойнику, начал умываться. Барон топтался около него и разглагольствовал, еле ворочая языком:
— Я хочу говорить с вами как со старым другом… Вы, наверное, слыхали: костюм хорош новый, а друг — старый. Давайте поговорим… о чувствах вообще. Первый раз в жизни я увлекся романтикой. Работал абсолютно бескорыстно, даже… как это говорится, самозабвенно… Я молился на вас, подражал вам. И я хочу помочь вам в беде. Как помочь, не знаю… Но что-нибудь придумаю. Так о чем я говорил?.. Да! Я, как и вы, мотался по тайге, не спал ночей, в заезжих домах тоже кормил собою различных паразитов. Раньше бы я этого не сделал, даже если бы мне предложили солидную сумму… А здесь делал. Что меня заставляло так делать? Романтика… Я думал, что из меня получится, знаете ли, этот — фэникс из пепла. И я так думал, что если должен быть этот фэникс-шмэникс, так сначала должен быть пепел. И вот вы видите, что получилось: тот еще фэникс! Пепел есть, а фэникса нет… Осталось одно «фэ»!.. Я сейчас говорю не то. Даже абсолютно не то… Просто — и вы это знаете! — здесь все так поступают. А я мог — не так как все? Знаете ли, не мог… Зададим себе один вопрос: результат? Раньше я имел некоторые деньги и был для всех — даже по документам — хорошим человеком. Здесь я жил честно — и уезжаю с грязной трудовой книжкой и пустым карманом. Вы можете не верить: у меня нет денег на плацкартный билет. Клянусь здоровьем. Смешно?.. Как только я приеду в Москву, я сразу пойду к Птицыну и скажу ему одну маленькую фразочку: «Очень желаю поскорее увидеть вашу жену вдовой». И гордо удалюсь!
В избу вошел Никита. Оттирая рукой замерзшее ухо, кивнул на Барона:
— Проспался, гулеван? — И стал заправлять керосином лампу.
— Я стал пить в последние дни… — отозвался Барон. — Я понял, что на честности мне до дому не доехать, и прихватил с собой этот бидон. Мне морально тяжело, меня вернули в аморальное состояние. — И выпил кружку, налитую Северцеву или Никите.
— Скажите, аморальная личность: а как ведут себя другие потерпевшие? — спросил Северцев, посыпая солью кусок черного хлеба.
— Бухгалтер слег в постель. Сердечный приступ. А Валерия Сергеевна стала еще больше работать. В ее отделе свет горит теперь почти всю ночь… Знаете, что я вам скажу: довольно уже говорить о делах. Они для нас кончились без фейерверка.
Барон сел к столу, вилкой, которую он не выпускал из руки, ударил о край стола, поднос ее к уху, как камертон, и, дирижируя ею, засипел:
При этом возгласе он ударил вилкой по пустой кружке.
Никита зажег лампу. Обернув тряпкой чугунок, вытащил его из печки, поставил на стол. Северцев разрезал краюху хлеба. Никита опустил в чугунок деревянный половник и потянулся за миской.
Раздался глухой взрыв, за ним последовал сильный толчок, от которого в окнах задребезжали стекла.
— Небось в западном крыле рвут, — успел сказать Никита.
Им показалось, что кто-то приподнял их дом и с силой стукнул об землю…
Очнувшись, Северцев открыл глаза, почувствовал боль в правой ноге и понял, что жив. Нога была придавлена чем-то тяжелым, высвободить ее он не смог. Пахло паленым. В кромешной тьме стонал Барон, слезливо взывая о спасении. Где-то рядом кряхтел Никита. Старик чиркнул спичкой. Осветилась страшная картина разгрома Никитиного отеля: дом сильно перекосило, стена с открытой входной дверью задралась на метр от земли, и в дом набился снег. Сруб весь покорежило, бревна выбило из угловых венцов, и непонятно было, на чем они еще держались. Рамы из окон куда-то исчезли, зияющие отверстия забивал снег, гасил тлеющие головешки, вывалившиеся из опрокинутой печки.
Северцев разглядел на своей ноге толстые доски обрушенных полатей. Барон был придавлен разбитым столом и какими-то мешками.
Никита поднялся. Зажигая спички, нашел казанок, засветил его. Осторожно ощупал Северцева и Барона.
— Главное — сами целы. А болячки заживут, — успокаивал он.
Барон, придерживая руками голову, клял все на свете. Северцев с трудом встал. Ступать на правую ногу он не мог. Пришлось приспособить доску вместо костыля. Барон уже членораздельно пожаловался на адскую головную боль. Он утверждал, что стол разбился о его голову.
— Адская боль бывает в голове, паря, когда чересчур резко протрезвеешь. Выпить нужно — для поднятия духа, — предложил Никита.
Но бидон оказался пуст: его раздавило упавшей потолочиной.
— А как ты чувствуешь себя? — спросил Никиту Северцев.
— Лихотит меня чтой-то.
Больше от него жалоб никто не слышал.
Когда прошел первый испуг, стали обсуждать: что же произошло?
