Иоанн Грозный (СИ) полностью

         Борис клялся: коли гроб пуст, он берется разыскать Георгия живым или мертвым. Живому Георгию следовало быть лет на восемь старше царя, то есть годам сорока пяти от роду. Обретение Георгия дало бы мощный фундамент  партии  войны при польско-литовском дворе. Явился бы повод поддержать его в стремлении возвратить законный трон. Заплатил бы он примирением в Ливонской войне на прибыльных Речи условиях: Московия отказывается от Нарвы и  других балтийских портов, долженствовавших в связи с переходом  Немецкого Ордена под руку Варшавы и Кракова стать польскими. Из Георгия  легко изготовить послушную куклу, не мертвую в виде которой он в суздальской могиле лежал, но живую.  Георгий после сорока лет несомненный нищеты и забвения расшевеленный соблазнами царской власти, не может не быть благодарным.

         Слово не произносилось, но и Годунов и Бомелий не обманывались. Затеваемое ими именовалось не иначе. как государственной изменой. При неудаче их  ждала смерть, и мучительная. Ища опоры затее, Бомелий через Зенке уведомил  польского посла  Быковского, без ведома которого вообще ничего не делал. Быковский нашел способ предупредить недовольное царем боярство. Скоро о возможном обнаружении живого претендента на трон московский предупредили князей Михаила Воротынского, Никиту Одоевского и старого Михаила Яковлевича Морозова с двумя сыновьями. Они-то и передали новость Шуйским. Вся недовольная царем земщина  ждала Георгия живого и готова была поддержать его, когда он въедет в столицу на польских саблях.

         Все это было впереди, пока же Бомелий  бегал среди реторт и склянок и не знал, что делать с двумя голубями, испытывая неуемное искушение придушить белого турмана. Проклятая русская изворотливость, всегда говорят больше, чем простое «да» или «нет»! Вот и два голубя Годунов послал. Стремясь к желаемому, бежа неопределенности действительного, Бомелий отрядил Зенке скакать к Быковскому с сообщением, что в суздальской могиле нет человеческого тела.

         Иоанн тем временем продолжал пребывать в добровольном затворничестве в Александровой слободе. Он часто призывал к себе плененного новгородского архиепископа Пимена, толковал с ним о винах города. Внушал, де пострадал тот по интриге своей, стараясь после удушенного Филиппа (Колычева) занять митрополичье место, играя против Троицкого архимандрита Кирилла, коего царь хотел. Не за склоненье к Литве и полякам, а за собственную гордыню подвел древний город под поток и разоренье. Плененный архиепископ не смел возражать, скорбел и молился. Царь проливал слезы вместе с ним. Архиепископ отпускал царю грехи, главный, что клеветы на город были подстроены, и, ища смирения, ждал суда.

         Царь подолгу бродил по дворцу или запирался в своей библиотеке. Настроение от согбенной фигуры его и резких отбрасывающих слов выходило такое, что и приблизиться боялись. Иоанн же раскрывал толстые книги в кожаных и деревянных переплетах и читал по-русски или на греческом о том, какие были короли или императоры и, как слава их разлетелась в прах, сгинули великие державы. Апостолы, великомученики, грандиозные язычники, Плиний, римские историки, юристы были его первыми собеседниками. В словах Марка Аврелия он находил  утешение. Быть бы и ему терпеливым в горестях, стойко бы вынести разочарование в старшем сыне, стремительно становившемся его кривым зеркалом, смириться с непроходимой глупостью младшенького, встретить смерть, улыбнуться ей в хмурое лицо со всегдашней к ней готовностью.  Сам бы хотел стать философом на троне, только московская жизнь не даст. Здесь любой философ превратится в подонка, иначе растопчут ненасытные подданные, сотрут в порошок. Только кнут…

          Рассеиваясь, Иоанн выглядывал в окно. Оттуда открывались хозяйственные дела и варварские забавы челяди. Собравшись на дворе, опричники часами боролись на руках, стреляли из луков в цель, затевали петушиные бои и даже,  вспомнив детство, играли в бабки. Пробегавшую мимо предупредительно наглухо закутавшую лицо в платок молодую кухарку, тащившую  шайку щей или помоев, осыпали градом глумливых шуток и улюлюканья. Царь, чересчур высокий помыслами, чтобы не искать низменного расслабления, улыбался и прискорбно вздыхал: «Знали ли эти  животные, что, к примеру. сейчас истекал греческий месяц фаргелион?» Ничего они не знали и не хотели знать, и общаться с ними царю было одно, что стучать по пустому дереву. Сии  домашние  рабы заслуживали быть исключительно его материалом, инструментом обдуманных желаний.

         Иоанн отходил от окна, шел заглядывать в кельи к ближайшим сотрудникам. У Малюты красный угол сверкал золотом икон, вывезенных  из заслуженно разграбленного Новгорода. На подоконнике он для смеха насыпал горку выбитых злодейских, опричных и иных зубов – слава наказанья, коим этот боцман  корабля московитов щедро одарял проштрафившихся.