Другое у других. Красавцы Федя Басманов и Гриша Грязной тащили из объездов безделушки. Предпочитали украшенные каменьями. Князь Вяземский собирал в опустошенных боярских усадьбах старинные кресты и книги, которые часто, не читая, передавал государю.
От отца и деда, из подарков иноземных, из забранного в изменнических имениях сложилась его гигантская библиотека, куда возвращался он рано ли, поздно. Он ходил в ней, трогал переплеты, застежки, отдававшие тлением пергаменты. Здесь не было ни одной книги, которой он не читал бы. Многие сохранили тонкого серебра закладки - разновременные следы царского прикосновения. Английские купцы подарили Иоанну очки, тогда редкость. Теперь он мог читать, не напрягая зрения, но вынужденно таил от ближних аглицкое изобретение. В очках никто не видал его. Ослабление зрения шептало о старении и смерти, что приводило в ужас его.
Никто не был достоин разделить пиршество Иоаннова ума. Он едва делился прочитанным. Старшего сына Ивана, предназначенного заменить на престоле, он выучил чтению. Но ум сына наполнялся, не составляя родителю пару. Книги оставались единственным не способным предать собеседником. Иоанн часто велел стелить себе в библиотеке. Беспрестанно ожидая покушения, спал он плохо, и подчас ему казалось он различает шептания мертвых авторов, исходящие из томов. Греки, римляне, византийцы, все на разный лад говорили о тщете. Все кончится. Не доверяя никому из родных и подданных, они не стоили иного, ежедневно ожидая смерти от яда, кинжала, удушения, Иоанн как за зеницу ока трепетал за друга - библиотеку. Гадал, как понадежнее запрятать ее под стены Слободы или вывезти незаметно в Старицкие пещеры. Там и умертвить свидетелей захоронения. Жаль, последний-то убийца останется. Делил же и раскидывал он казну от греха по городам, укроет и библиотеку.
Неугомонные огни совести пытали по-прежнему. Стоя перед письменной конторкой, Иоанн скрипел пером, письменно досадно каялся, составлял наброски покаянных посланий современникам, поколениям новым: «Увы мне, грешному! Горе мне, окаянному! Ох, мне, скверному!.. А я, пес смердящий, кого могу учить и чему наставлять и чем просветить?! Сам вечно в пьянстве, блуде, прелюбодеянии, скверне, убийствах, грабежах, воровстве и ненависти, во всяком злодействе…»
Он спускался из покоев к
Он оглядывал, иногда щупал их чресла. Не замечая красоты в детородных органах, всегда изумлялся провидению, продлевавшему жизнь столь низменно, тупо, слепо. Животворящие соки сбегали сюда со всего тела, дабы умножиться и вовне излиться. Что может быть проще и некрасивее? Обидно, что подобным способом, трением, произошел и он, царь царей, библиотечный античный и средневековый классик, церковных дел знаток, диспутов победитель, и любой, сейчас вытянувшийся перед ним пустой плут. Вон у него сколько врачей, а и они ни ему не дадут вдоволь пожить и сами помрут.
Подвязавших чресла юнцов Иоанн заставлял бороться, и снова любовался на ходившие мышцы, игру сухожилий. Жизнь! Иногда он заставлял соительствовать перед ним мужа с мужем, с проходящей из служанок на время женой. Уже не поражался покорности и показному удовольствию, разыгрываемому перед собой, повелителем. Утомленных борьбой и первыми устыжениями, через которые проходили неофиты, щедро одарял кафтаном с плеча, обильною монетою. Потом под свист принуждал их же гонять пущенного пса. Поймав, душить руками, с тем, чтобы черепом украсить пожалованную лошадь. Пусть верный эфеб примется кусать царевых врагов, как собака, и выметать метлой подалее. Александровские попы несли посвященному верхнюю овчину, подобную монашеской, рясу и остроконечную шапку-тафью. Нередко голодных новобранцев искренне радовали приобретения, и они клялись умереть за государя прежде, чем за Московию. Утверждались клятвою, перед лицом товарищей произносимою. На том дневное представление заканчивалось.
