Годунов прижал письмо к груди. Поползла бумага между пальцев. Царь передумал! Выдаст его на расправу Вяземскому с товарищами.
Малюта опустил челюсть с выпяченной алой губой, заерзал. Почуял перемену государева настроения. Сверкает очами на Бориса. Неумно в Годуновском фарватере идти. Чего теперь? Не пора ли с подлинным письмом против Бориса выступить. Опричники повернули головы, пожирали Малюту взглядами. Давай, Лукьяныч! С ничего не говорящим лицами молча упивались разыгрывавшимся действом Бомелий и Зенке, изучатели московской Руси. Чем хуже московитам, тем лучше. Бомелий не знал, что скажет, призови его сейчас по Магнусову письму в свидетели. Уговор совместно быть с Годуновым, но готов астролог отступиться в тени набегавшей на Бориса опалы. Не словом царь был против Бориса, а повеяло. Бомелий вдруг вспомнил рассказ Юрия Быковского, как царь, не первый год содержа опричнину, стыдливо повелевал передавать Сигизмунду: «Коли спросит король тебя про опричнину нашу, отвечай ему, что не знаешь про то. Кому велит государь кому жить близ себя, тот и живет близко, а кому далеко, тот далеко. Все люди на Руси Божии и государевы».
Князь Вяземский, сидевший подле Малюты, толкнул его острым локтем в бок. Чего, мол, сидишь? Малюта не двигался. Вяземский, Басмановы и старшие Грязные обернулись к Бомелию. Красноречивые угляды их, отрывали его от лавки, потроша в воздухе. Не ты ли, двусмысленный, намекал и неоднократно, что передал настоящее письмо Магнуса Григорию Лукьяновичу? Вот и Лукьянович сам хмыкал, когда вопрошали. Чего же вы?
Елисей Бомелий теплолюбивым цветком, за светилом поворачивающимся, немо пил энергию государя. Вчера призвал его царь составить гороскоп на день нынешний. Луна впряглась в тугой аспект с Сатурном, Нептуном и Меркурием. Выходило: до предела выросла вероятность зыбкого, недостоверного. Бомелий рекомендовал Иоанну не впадать в иллюзии, не судить поспешно, не доверять никому без подробнейшего следствия. Иоанну подобало в сей злосчастный день печься о здоровье и не нарушать привычной рутины. Исследователь пересилил у Бомелия политика; подсказал, душой не покривив. Но Иоанн не внимал гороскопу. Черные глаза его метали молнии.
Раздраженные бездействием Малюты и Бомелия командиры опричников подняли голос. Они уличали Годунова в черной интриге. Требовали вернуть в темницу. Борис молчал, полагаясь на государя. Иоанн приподнялся с кресла и велел войти привезенным ночью стрельцам.
Стрельцы встали на дверях. Подобрав полу опашня, царь вышел вместе с сыном. Стыдливо потянулся за наследником Годунов. Малюта же твердым голосом предложил товарищам сложить оружие. Те, недоумевающие, сдали оружие не безболезненно. Басмановы обнажили клинки. Григорий Грязной вырывался, не давал себя вязать, вскрикивал тонким голосом, требуя государя.
Князь Вяземскому вырвался, бежал. Он летел в государевы покои молить о снисхождении. Покои оказались заперты изнутри. Вяземский сунулся в одну дверь и попал к Географусу. Постелив тюфяк, тот валялся с кружкой вина на сундуке, куда положил провокаторскую плату.
Вяземский упал Географусу в ноги:
- Батюшка Георгий Васильевич, выйди к опричнине. Молви слово! Поддержат братья немедля, свергнут тирана.
Пьяный до низложения риз Географус едва шевельнулся:
- Я – не Георгий Васильевич, дорогой князь. Представлял я царевича, за что мне и по-справедливости уплочено.
Географуса одолел приступ икоты. Князь Вяземский с изменившимся лицом задыхался. Он вырвал у Географуса блюдо с бужениной, вырвал из рук и ударил об пол кружку с вином:
- Одна вина у нас была: тебя дурака слушали! Неужто за жрачку продал опричнину, пес?!
- Отчего же за жрачку? – отвечал испуганный Географус. Он непроизвольно прыгнул на сундуке, хранившем гонорар.
Вошедшие стрельцы после короткой, но яростной схватки оттащили неистового Вяземского, тем спасли Географуса для дальнейшей дворцовой сцены.
Обезоруженных опричников числом до трехсот разместили по их же кельям. Удивительно, но повторно был схвачен Борис Годунов. Царь пока не определился, что с ним делать, не веря в чистоту верноподданичества. Борис сел в прежнюю темницу вместе с невесело трезвевшим Географусом. Докладчикам – первый кнут!
