- Будь здоров и великодушен! – отзывались зеваки и принужденно согнанные. – Преступникам и злодеям – достойная кара!
Колебание толпы, один голос против спасали осужденного. Сто восемьдесят человек спаслось по мнению толпы и беседе с государем. А ста двадцати подтвердили погибель, и они взошли на помост.
Назначенный к тому оставшийся безымянным для истории думный дьяк, читая список, выкликал имена казнимых, на ходу пропускал только что прощеных. Случалась и путаница. Другие подсказывали, спорили, норовя разобраться. Особо вызвали канцлера Висковатого. Дьяк читал:
- «Иван Михайлов, бывший тайный советник государев! Ты служил неправедно Его царскому величеству и писал к королю Сигизмунду, желая предать ему Новгород. Се первая вина твоя!»
Сказав, дьяк ударил Висковатого в голову палкою, продолжая:
- «А сем вторая, меньшая вина твоя: ты, изменник неблагодарный, писал к султану турецкому, чтобы он взял Астрахань и Казань».
Ударив Висковатого во второй и третий раз, дьяк примолвил:
- «Ты же звал и хана крымского опустошать Россию: се твое третье злое дело!»
Смирившийся Висковатый, спасти его способен был лишь спустившийся с небес ангел, отвечал, не пряча глаз:
- Свидетельствую Господом Богом, ведающим сердца и помышления человеческие, что я всегда верно служил царю и отечеству. Слышу наглые клеветы, не хочу более оправдываться, ибо земной судия не хочет внимать истине, но судия Небесный видит мою невинность. И ты, о государь, увидишь ее перед лицом Всевышнего!
Кромешники заградили Висковатому уста, втащили его на помост, поставили на чурбан, накинули петлю на ноги. Канцлер не сопротивлялся. Висковатого повесили вверх ногами, рассекли и содрали одежду, выпустили кишки. Нетерпеливый Малюта– Скуратов соскочил с коня, подбежал к Висковатому и ножом отсек ухо барахтавшемуся.
Казначей Фуников–Карцев поклонился царю, сказав:
- Се кланяюсь тебе в последний раз на земле, моля Бога, да примешь в вечности праведную мзду по делам своим!
Фуникова опустили в котел с кипящей водой. Вытаскивали, отливали холодной водой и снова ошпаривали. Он умирал мучительно.
Прощенные опричники стремились показать, что царь не ошибся, сохранив им жизнь. Усердствовали, казня недавних товарищей. Кололи, вешали, рубили. Сам Иоанн пронзил копьем некоего старца, испугавшись его, бросившегося с какой-то просьбою. За четыре часа убили около двухсот человек. Забрызганные кровью убийцы кричали царю: «Гойда! Гойда!» Славили самодержца.
Малюта–Скуратов, засучив рукава, не слезал с помоста. Он топором рассекал мертвых и сбрасывал их части стекшимся со всей Москвы псам, уже пресыщенным, нагрызшимся. По младости малым ростом дочерям Малюты было плохо видно, и Борис Годунов, омытый от обвинений слезами Марии и рассудительностью скорого тестя, по очереди поднимал то одну, то другую девицу, дабы они полюбовались на усердие отца.
Иван Андреевич Шуйский, со всем скопом избежавший и обвинения, и смертной казни, иное наказание забыли, облегченно отдувался, расстегнув кафтан. Кликнув второго сына Дмитрия вместо улогого Василия, шептал идти ему подлаживаться к Кате Скуратовой, пока она тут. Пользоваться воодушевлением папаши. Бояре, опричнина завидовали Годунову, сговоренного женихом Марии и зятем Малюты. Дмитрий перетаптывался, медлил. Катя подбадривала его взглядами. Он нравился ей гораздо более унылого скучного медлительного Василия.
Магнус созерцал происходящее с седла покойной сытой лошади. Лицо его было безучастным, но тонкий ус подрагивал, а плечи еле заметно подпрыгивали при каждом отчаянном крике, протяжном стоне, глухом стуке отсеченной головы, падении отнятой конечности. Рука его впилась в эфес палаша. Он принужденно улыбался царю. Отряд Магнуса солидаровался с правителем. Рыцари приехали на казнь в полном боевом вооружении. Сверкали доспехи, топорщились в легком ветру цветные плюмажи. Напряжение минуты требовало готовности к бою, и рыцари собирались умереть. Две сотни прекрасно вооруженных воинов в десятках тагенах до ближайшей границы были обречены. В кровопролитной языческой оргии варвары неминуемо задавили бы числом, и спутникам Магнуса, как и ему, не оставалось, как короткими усмешками и легкими наклонами голов выражать сдержанное одобрение публичной расправе. Помимо Магнуса со свитой, царь пригласил на казнь всех послов, случившихся тогда в Москве. И они вместе с отрядом Магнуса составили пестрый остров в мятущейся серой и черной толпе, откуда брызгала кровь, выскакивали языки пламени сожженной одежды изменников, обнажаемых перед рассечением. Иностранцы остерегались, как бы предвзятость царя к собственным подданным не перекинулась на гостей. Доведенные тягостной акапеллой до полуобморока, они, тем не менее, устно или особыми выражениями лиц давали понять Иоанну, его ближним воеводам, опричникам и народу, что с пониманием относятся к происходящему.
