Коротким, но эффективным следствием было доказано, что ближайшие царские любимцы обманули доверие благодетеля. Составив заговор еще при жизни двоюродного брата государя Владимира Андреевича, ушедшие от возмездия враги затаились после казни сего претендента на трон Рюриковичей. Ждали случая. Они целились извести Иоанна и передать Новгород с Псковом Литве. Посему наконец разоблаченные приговаривались к смерти. В проскрипционном списке были виднейшие опричники, но с ними и люди
25 июля среди большой торговой площади в Китай–городе поставили 18 виселиц. Разложили на прилавках орудия мук. Зажгли высокий костер, над ним повесили огромный чан с водою. Среди дыма и пламени сновали услужливые опричники, представляя в черных рясах и тафьях зрелище служителей ада или возмущенного неба. На глазах площадь скудела народом, стремившимися укрыться, где могли. Каждый знал грешок. Предполагали, настал последний день Москвы. Царь казнит воров. А кто в столице без вины? Был бы человек!
Китай–город опустел. В отворенных лавках лежали товары, деньги. Опричники в тот день не крали, ожидая наихудшего, ибо никто не знал, кому предназначены виселицы, кому – чан с кипящей водою, кому – пылающий костер, настолько непостоянен был государь.
Тишину прорезал резкий звук бубнов. Привезли Иоанна в возке, рядом – любимый сын Иван понукал шпорами гнедого иноходца. Процокали по брусчатке лошади, везшие в возках разнившихся комплекцией разноплеменных государственных вельмож. Все с лицами, исполненными достоинства, за кожей которых таился страх необычайный. Многие считали себя легко быть способными обвиненными Большинство ехало в темных кафтанах, как при трауре. Шуйские вчера соборовались в приходской церкви на Варварке. Им ли не знать о заговоре?! Шуйские молились, ожидая конца. Юный Василий трепетал более других. Его свежо пошитый плисовый кафтан надулся на горбине пузырем, будто впитав ужасы и растраченные надежды московитской жизни. Особняком стояли кареты Романовых. Никита Романович приехал с пятью младыми сыновьями: Александром, Василием, Иваном, Михаилом и Федором, дочерью Ириной. В июльский зной старый Даниил Романович зяб, накинув на острые плечи шубу. Вышли из возков. Сняв шапки, обнажив черные вихры и седины ожидали, кого царь окончательно казнить укажет. Пока скованных было мало, насчитали восемнадцать. Многих после расследования отпустили. Освобожденные приехали с царем. Поглядывали на виселицы, крутили усы. Имена осужденных не дерзали произносить, будто никогда те и не жили.
Иоанн пересел на верховую лошадь, подъехал к возвышению с виселицами и криком спросил:
- Народ, увидишь муки и гибель, но караю изменников! Ответствуй: прав ли суд мой?
Шорох и семененье ног. Это освобожденные Годунов с Грязными гнали прижимавшихся к домам и заборам торговцев, ремесленников и неуместных покупателей. Средь трусов сами шли зеваки отчаянные. Вариантов не было, и вольный-невольный народ отвечал велегласно:
- Да живет многие лета государь великий! Да погибнут изменники!
Иоанн, заметив, что слушают немногие, велел опричникам лучше поискать спрятавшихся, гнать не с ближайших дворов, отовсюду на площадь. В нетерпении поехал тоже, призывая москвитян стать свидетелями суда непредвзятого. Выкликивал безопасность, милость, подарки. Жители не смели ослушаться, вылезали из домов, ям, погребов. Трепетали, но шли. Через час вся площадь наполнилась ими. На стенах, на кровлях домов встали зрители. Каждый смотрел и готовился сбежать.
Произошла сумятица. Одни опричники вдруг похватали других, своих же товарищей, считавших себя в безопасности. Царь, ездя, указывал. Иногда ему не нравился взгляд, иногда – выправка. Опричники тупили взор, робели придирки. Отбираемое оружие падало брусчатку. Изумленных, терпящих, молящихся, кричащих о невиновности повели казнить. Новое движение: от Поганого болота вдоль берега и через мост вели две толпы. Шли прежде осужденные, но невиданные, числом триста и более, истерзанные, окровавленные, едва передвигавшие от слабости ноги. Дождавшись их, Иоанн велел построить всех приговоренных. Проехался вдоль строя. Опричники не смели глаз вскинуть ни на царя, ни на счастливцев, уцелевших, ни на смертников. Иоанн снова указывал. Обреченных подводили к нему малым числом. Царь склонялся с коня, терпеливо объяснял каждому вину, требовал понимания, просил прощения. С увлажненными глазами дозволял целовать себе колено. После разговора Иоанн даровал некоторым прощение, зная их по службе и в лицо, себя по живому режа. Толпа лицезрела, разрешаясь восторгом монаршему великодушию. Подчас царь спрашивал у нее:
- Праведно ли я караю имярека?
