Иоанн выпучил глаза, нижняя губа отвисла, а длинные пальцы с нестриженными ногтями вытянулись от посоха к сцене. Ему казалось так просто играть, а тут ни у кого не получалось. Он потребовал «воеводу игралища» Географуса. Тот пошел гордо и хозяйственно, легкость и чудная царственность по обыкновению исходили от него. Иоанн пришел в трепет: как легко заменили его! Географус распределен был изображать Владимира Андреевича. Переводя его в цари, Иоанн оставлял действо без жертвы, ибо суеверные вельможи наотрез отказывались играть покойника. Царь вскакивал с места, вопил, топал ногами, грозил расправою и был бессилен растормошить подданных, забывавших первое назначенное слово. Он перебрал весь двор, и не нашел Географусу замену. Всякий принужденный назваться Владимиром Андреевичем тут же словно умирал при жизни. Молчал, запинался, ходил куклою. Географусу вернули роль Старицкого князя. Иоанн сверкнул белками глаз, куда попало солнце, и назвал царем Григория Грязного. Григорий расправил грудь и вышел оттоманским павлином. Ему не очень удавалось, но царь вдруг увидел в нем себя и озлобился. Всплыла в голове назойливая ядовитая мысль: удался бы опричный заговор, подобный бы царь ездил по Руси, правил. Григория утвердили, хотя исключительно фантазия Иоанна утверждала в нем годного. Неопричные вельможи отворачивались и плевались. Опричники радовались успеху человека своих рядов, жизнелюбу, пройдохе и болтуну.
Свист прорезал воздух. Это Григорий Грязной вошел в раж: давал подзатыльники и рвал волосы на скоморохах, которым по униженным просьбам и доводам Географуса отдали таки вторые роли. Царь прикрикнул на зарвавшегося артиста, утихомирил шалуна. Неприятно ему было видеть такое зерцало нравов. Но еще замечал он отрока, дальнего родственника покойного брата, сироту-подростка с бескровным лицом. Тот тоже был при смерти благодетеля. Ребенок неосторожно свесился с сеновала, с тревогой поглядывая. Сестры ночью еду ходили носить ему, дабы не вырвал царь последний кривой росток рода. Сострадательное любопытство навредило ему. Дальнозоркий стареющий глаз Иоанна вырвал сего соглядатая из-под застрехи. Заставил слезть, всего в соломе. Не отряхая, не замечая, что грязен, посадил в кресла подле себя с сестрами: гляди, не отворачивайся, мелкий родственничек, чего за измену бывает!.. Казнь отца детям покажут еще один раз. Не хотел замечать царь обиды и слез. Локтем племянниц и племянника подталкивал. Не давал утечь. После представления заставит вместе со всеми благодарить за представление. Придворные похвалят царя как главного постановщика неумеренно. Магнус и Шраффер, сраженные варварством, - со сдержанною лестью. Самим живыми бы уйти! Хотел царь и безумную невестку из терема вытащить. Да та смердела, с умыслом обгадившись.
После обеда и повального сна, государь отдыхал на гусиного пера перине Владимира Андреевича, высшая челядь – где придется, смотря по положению за Иоанновым столом, по лавкам, на рундуках и складнях, на крыльце и сеновале, под воротами и плетнями, протрубил рог, загремели дудки с цимбалами, стукнули барабаны, прокричали о начале представления. Первыми вышел табор скоморохов. Они изобразили самих себя будто бы Географуса, то есть Владимира Андреевича, тешивших. Ходили колесом и на плечах помногу, показывали исчезновение кошелей и чудесное их обретенье. Медведи в красных сарафанах с кокошниками орали, кувыркались через голову, плясали под дудку и гусли хороводами и вприсядку. Появились дурные нашептыватели. Вручали Владимиру Андреевичу кубок серебряный, сыпали туда зелье, видом сосновую труху похожую. Скоморох в польском платье с галунами отдал грамоту берестяную, прилег в ногах князя, по волосам его гладившего. Зазвучала труба, въехали на помост на метлах опричники.
