Утомленный смехом, Иоанн приказал прекратить потеху. Тяжело дышал, вытирал платком пролившиеся слезы, прижимал горячую ладонь к надорвавшемуся хохотом боку. Велено было обносить гостей и скоморохов огромными блюдами с угощением. Подавались куски лебедей и тетерушек, осетрина, сомы, икра всех цветов, масло, сыры, вина иноземные, меды родные. Опричники и скоморохи набросились на еду и выпивку, стало не до представления. Сперва пили, дабы скорее опьянеть. Потом уже закусывали. Представление сворачивали. Скоморохи второпях явили утопление в пруду старухи Ефросинью с добродетельной Александрою. Захмелевшие артистки, их образы исполнявшие шатались, опирались друг о дружку. Рассчитывали, что опьянения не видно. Не замечали злобных взглядов вдовы Владимира Андреевича, кои она, в перекошенном кокошнике, бросала из оконца дальнего терема. Сюда доносились потешные, не для нее, крики жертв, взрывы восторга зрителей. Евдокия вспоминала казнь мужа, детей, свекрови. Призывала с небес мщение на голову венценосного негодяя.
За столом подвели итог. Скоморохи сыграли как живые. Придворные и опричники, самих себя изображавшие, были мертвы, ходульны, стеснены. Глядели в пол и держали такие паузы между словами, что птица успевала Волгу перелететь.
Подвыпивший царь приказал привести бежавших от сцены племянниц. Опять показывал усаженному за стол по правую руку Магнусу прелесть стыдливо тупившейся Евфимии. Ругал ее и сестру, что показались в зрелище скомкано. Винил уклонение переехать к нему на воспитание в Слободу… Слотин! Чего же мы тащились в Старицу? Завтра же возвращаемся в Слободу, там в Слотине повторим действие. Куда лучше выйдет на историческом месте! Царь качал на ноге прижухшего мальчугана-сироту, трепал непослушные вихры; не давая прожевать, совал в неохочий рот восточные сладости.
Отринув последнюю девичью скромность, Евфимия из-под длинных ресниц одаряла Магнуса такими красноречивыми взглядами, что он смотреть на нее боялся. Увези!
Напряженность Магнуса веселила царя. Иоанн поднимал цену Старицы. Братьину вотчину отдает принцу за племянницей. Хорош дворец?! Здесь ему жить да детей плодить. Магнус поводил плечами, не отказываясь. Не поймут его в Дании, коли осядет он в бревенчатом доме, крытом соломою, среди гусей, куриц и коров. Принц привык к запахам платков надушенных, а не к вони провинциальных хлевов и свинарников. Подавай ему пиры и ассамблеи, где украшенный регалиями гофмейстер торжественным голосом возвестит его явление: Магнус, король Ливонии, с супругой. Тогда и старший брат Фредерик II Датский подвинется. Не давало покоя Магнусу Фредериково первородство.
Пили и ели до утра. На зорьке Малюта с Годуновым отвели качающегося государя в покои убиенного брата. Царь лег на широкую деревянную кровать, утонул в перине. Пока царь не заснул Григорий Грязной привел «жену» Географуса, стоявшую на представлении под стрелами. Григорий ее прежде в чулане опробовал, не оплошала бы.
Яков Грязной стоял на страже у крыльца, довольный, что веселье обогнуло царских невест, не были они призваны пред царевы очи, когда пьяный разгул не мог гарантировать безопасности девичьей чести. Предрассветный холодок заставлял е ежиться, Яков пребывал в вымученном бодрствовании и думал, не разбудить ли Матвея, спавшего за княжеским крыльцом на охапке сена и обязанного сменить, когда заметил высокую согнутую фигуру, кравшуюся вдоль плетня с вывешенными на нем после празднества на просох горшками. Яков, на ходу сапогом пнув племянника, с обнаженной саблей пробрался ближе к идущему человеку. Над плетнем он видел плоскую суконную шапку. Низ лица неизвестный замотал платом.
Матвей сел на соломе, тер заспанные глаза. Вчера принял на грудь винца немало. Чудодейственная мальвазия стучала в голове, наливала свинцом непослушные ноги. Поправив съехавшую шапку, Матвей пошел за Яковом. Так они и шли: Грязные с одной стороны забора, кравшийся человек по другую. Он спустился в балку, где некогда разбирались в любовных чувствах царские племянницы с Магнусом, а Годунов с Марфой. Человек остановился, кого-то ждал. Грязные легли наземь, поползли к тонким стволам ивняка.
От реки шустро поднялся другой человечишка в сером полукафтане без шапки и округло остриженной бородой.
- Ну? – спросил он, подходя к ждавшему.
- Завтра едут.
- Не врешь?
- Как же!
- Путем каким?
- Через Волгу и сразу к столице, чтоб миновать болота. В Старице ложный слух пустят, что идут с объездом к Твери.
Звякнул мешочек с деньгами. Люди расстались. Пришедший сбежал к реке. Скоро послышалось движение челна и скрип уключин. В отплывшей лодке сидели уже двое. Тот, с закрытым лицом, поднялся по осыпи.
- Ты узнал? – спросил Яков Матвея.
- Один – Географус, - шепотом отвечал племянник.
- Другой – казак, не Кривой, который шибко про осаду Астрахани турками плел, а другой, что боле помалкивал… Мало ли Географусу за показ со скоморохами дали, еще денег берет, тать ненасытный!
- Надо бы Годунову сказать.
