Опричники свежевали пораженного самца, Малюта же, возбужденный погоней и схваткой, с окровавленным куском мяса в пятерне, скакал к царю, тоже знатному охотнику, преподнести первину. Григорий Лукьянович показал Иоанну кожу тура с висевшим на нем белым, пронизанным кровоточащими капиллярами жиром. Иоанн выпрямился в седле и в лучах вечернего солнца молча разглядывал лицо Малюты. Царь сидел спиной к свету, Малюта – лицом. Шрамы, добытые в боях и прикрытые загнувшейся бородой и кучеряшками усов на щеках и подбородке Малюты очертились заметнее.
- Чего же ты царя бросил, верный раб?! – сквозь зубы шипяще сказал Малюте Иоанн. – Не ты ли клялся умереть за меня в час опасности? Оставил меня одного в лесу с иноземцами!
Малюта опустил окровавленную руку. Губы его задрожали. Он оглянулся, ища опасность. Не мог не увидеть Магнуса и смирно сидевший отряд его. Все они – посольство пред государем, только сейчас Иоанн представил их в новом качестве.
Сердце свидетеля происходящего - Годунова сжалось. Второй он восторженно переживал превознесение Малюты, обещание назначить «визирем», «первым министром». Тогда выходило, не ошибся Борис, добиваясь невесты. Мария – дочь могущественного любимца продвинет Бориса. Годунов даже перестал желать Марфу, отодвинув ее как пустой греховный соблазн, а тут вдруг полное сговоренного тестя низвержение.
-Волчары, - продолжал скрипеть царь, - сколько не корми, в лес глядите. Как кобели, сучку унюхавшие, кинулись за турами.
С широкой притопленной поляны, где свершилась охота, к отцу возвращался, как все охотники, разгоряченный Иван. С пылающим лицом он вступился за Скуратова, прося высоким срывающимся голосом:
- Не отчитывай Григория Лукьяновича, отец! Разве помешает свежатина? Побаловались молодечеством, а то скучно едем!
Царь дернул уздой и захрипел на сына:
- Тебе мало полного обоза провизии, Ваня? В три горла жрать желаешь?! Никогда предательства не прощу!
- Какое же предательство, отец?!
- Молчать!! В каменном мешке сгною! Кривым ножом горло на Поганом Болоте разрежу! Да я сейчас… - царь хватался за ножны. Рассерженная рука его срывалась с ремня, в неистовстве забыв, как вытягивается сабля. Глаза его налились молоком, выкатились из орбит, он бился трясучкой. Ничего не видел и не слышал, кроме негодования его одолевавшего.
Малюта и Иван отдвинулись от Иоанна. Стояли подле с потупившимися удрученными головами Годунов, Бомелий, Лензей, Зенке. Все прорицатели и лекаря словно язык проглотили, замер с клеткой с верещавшими щеглами Феодор. Лишь его птицы не понимали происходящего.
- Скучно ему! Скучно! – повторял царь и больше уже не слагал слов. Шипел: - Лишу царства. Отдам вот.. Магнусу. Пусть на Великом княжении сидит! Иноземцы, они поразумнее вас дураков.
Царевич Иван хлестнул жеребца арапником, повернулся и, оставив отца, на дикой скорости поскакал в конец обоза. Там, стараясь остыть, он распорядился уложить в телеги на свободные места туши туров. Зная характер отца, он перетерпевал публичную обиду. Никто не воспринимал слов Иоанна всерьез, все ждали, когда минет гроза.
После вспышки гнева Иоанн жмурился, будто исхлестанный арапником и продолжал кричать, обращаясь к окружающим:
- А где проводники, коли вы такие умные?!
Проводников нигде не было. Воспользовавшись суматохой охоты, оба крестьянина канули в чаще. Иоанн видел их, крадущихся. Почему не остановил? Назло делал себе и другим хуже. Пусть все погибнут, того заслужили, подлецы!
Яков и Матвей, среди других опричников мчавшиеся за турами, теперь грузили освежеванные туши, перенося, дабы не запачкать, теснимое барахло в другие подводы. Когда государь наскочил на Малюту, они ожидали, что Малюта выложит переданную ему отцом весть об измене Географуса. Грязным не жалко было Географуса. Не продажный ли тот бродяга, вознесенный прихотливой царской милостью? Но осторожность Малюты в очередной раз сковала его инициативу. Он молчал перед царем нашкодившим мальчишкою. Географус как раз прошел мимо Малюты, ухмыляясь, на ходу отирая выпачканные разделкой туш руки пучком травы.
Магнус послал оруженосца вытащить стальную стрелу из туровой туши, вернуть в колчан. Опричники отдали стрелу без охоты, хотели удержать для памяти.
Корявые тени сосен легли на дорогу. Без проводников положили ехать вперед, как ехали. Рассчитывали увидеть долгожданный большак. Думали. что проводники сбежали без умысла, возвращаясь брошенные дома.
Во тьме, еще более густившейся из-за окружавших тропу дерев, лошади оступались в колдобинах, передовой же отряд, высланный вперед, вернулся неутешительно: тропа сошла на нет, затерялась во вставшем поперек кустарнике. Царский поезд в полтысячи всадников и почти в сотню кибиток и подвод оказался затертым в глухом тверском лесу. При царе горячо заспорили, куда теперь. Болота, через которые пробирались прежде, должны были оказаться слева, до Волока Ламского же рукой подать. Прекратив галдеж, царь последним словом сказал распрячь лошадей и раскинуть шатры и навесы.
