Пересчитав, опричники нашли по десять рублей на триста братьев, составлявших зерно опричных тысяч. Они уже знали о склонении государя к походу на Владимир и Суздаль, и потому желали большего. По пятьдесят рублей, меньшее – по тридцать. Опричники шумели. Внесли вино, разливали в кубки. Тянулось время между литургией и вечерней.
Из крика выходило как опричники решат, так и будет. Не откупятся бояре, жди скорого похода в их главные вотчины. Вот и человечек с доносом на измену знатнейших семейств уже объявился, до срока таится в Москве.
Ивану Андреевичу и Федору Нагому и без того жалко было от сердца отрываемых денег, а тут другая напасть. Ненависть вскипала в Иване Андреевиче. Не сдержавшись, тряся головой, выпалил:
- Чего строите из себя особых людей? Вот записали в ругательной сказке, мы, знать – ничто, а вы люди царевы верные, бессеребренники. Ты, Вяземский, по одному ли прозвищу князь? Не древнего ли звания? Вы, Басмановы, отец и сын, чего отказались от фамилии Плещеевых? Не ваш ли дед, митрополит, управлял церковью при Дмитрии Иваныче Донском? Не отец ли с посольскими поручениями ездил при Василии Иоанновиче? А ты, Малюта, отринул, что Бельский? Не ваши ли с моими дрались при младенце-государе? Не на первых ли местах и тепереча Бельские в Думе? Удобно, и в земщине ваши успели и в опричнине! Чего придуряетесь, кляня знатные роды? Молвите еще, что вы землю пашете! Настроение царя уловили беспородных привечать? Царский нрав прихотлив! Позор ваш в веках за нас, бояр, останется. Не сдержался, видя алчбу и горящие к деньгам глаза ваши, правду старик сказал. Хотите убить меня? Мои предки на Калке стояли. Горжусь, не таю. Не боюсь умереть. Вы же, скрипнет половица, страшитесь. Просите по пятьдесят рублей на человека? В могилу серебро с собой не положите! Ждите божьего суда, грядет!!
Иван Андреевич плюнул в лицо Федору Басманову, виня того в содомии: « Растя сына Петра, ты – женатый папаша сам мальчика из себя разыгрываешь! Заразителен пример!» Василий Шуйский не дерзал унять отца. Замер, трепеща. Лишь тянул отца за полу.
Федор Нагой гадал: пропали деньги. Новых они с бояр не соберут, а те, которые дали, бесполезно для дела у опричников останутся по крику Андреича.
Малюта–Скуратов швырнул в Ивана Андреевича кубком. Григорий Грязной и Федор Басманов схватили Шуйского за плечо, разорвали кафтан. Понукаемые Малютой, все лезли вцепиться Ивану Андреевичу в седины. Сбили шапку. Иван Андреевич не уставал проклинать трепавших. Умрет, но не уступит в злопамятстве.
Скоро неудачливых ходатаев вытолкали вон. Идя, Федор Федорович ругал обтрепанного Ивана Андреевича за несдержанность. Иван Андреевич Шуйский задыхался от старческой одышки и злобы. За ним едва поспевали гнусивший Федор Федорович Нагой с Григорием, Тому раскровенили щеку. Цел был лишь сын Ивана Андреевича – Василий.
Путь лежал мимо покоев царевичей, и Иван Андреевич, сбитый с дороги чувствами, влетел туда. В простые времена к царевичам входили без стука, только от предпоследнего русского царя установились телохранители. Царевич Иван с опухшим лицом полулежал на бухарских коврах в восточном халате. Две полураздетые девицы, надеявшиеся доступностью пробиться в милость, лежали у него на коленях. Чувственными наслаждениями выжатый до пресыщения, Иван кормил
Бояре, до земли согнувшись, тут же пожелали царевичу доброго здравия. Иван Андреевич глядел на Ивана и с ненавистью думал: ежели умертвить отца и воцарить сына, не лучше боярам будет. Утром прибьет, вечером помолится. Яблочко от яблони недалеко упало.
В покои вбежал в белой льняной рубахе до пола младший сын царя Феодор. На предплечье его сидел обученный говорить скворец. Птица кричала: «Слава царю!» Феодор глупо смеялся, восторженно повторял за птицей слова, давал перебежать скворцу с одного плеча на другое. За Феодором Годунов нес птичью клетку.
Иван Андреевич опять подумал: вот Феодор был бы удобнее знатным родам. Заметив Бориса, царевич Иван тут же послал его за переменным платьем. Годунов поставил птичью клетку и вышел. Бояре потоптались за ним.
- Борис, - окликнул Иван Андреевич, нагоняя, - хоть бы ты за нас, древние роды, пред государем походатайствовал. Мы, почитай, ему братья. За что же он нас треплет?! Вот опять поход на наши вотчины во Владимиро-Суздальскую земле собирает.
- Я ничего не слышал, - сухо отвечал Годунов.
- Как же! Шую, слыхивали, отберет, отдаст опричникам на имения. Уважаемых людей на пустыри выведет. Помоги!
Годунов странно посмотрел на Ивана Андреевича,:
- Чего я могу?
- Нас не жалко?
Борис не ответил. Борода Нагого заходила клинышком:
- Мы опричнине денег за дочку мою отсыпали. Вижу – тщетно. Нельзя ли вернуть?
Годунов осклабился: то новгородцев ему должно быть жалко, то бояр. Иван Андреевич больно сжал Федору Федоровичу руку, потащил за собой:
- Не унижайся перед никчемным. Сами управимся.
