Иоанн Грозный (СИ) полностью

         Василий Шуйский разрывался, остаться ли с Годуновым, пойти ли с отцом. Все же потянулся за папашей.

         Действительно, что мог Годунов? Но он не был случаен. Что-то невыразимое скрывалось в нем, заставляя других искать заступничества. Как в прирожденном наезднике, срастающемся в скачке с лошадью, фибры души его трепетали в унисон с волной дворцовой жизни.

         Неся стиранную одежду царевича и толстый фолиант «Житий святых», меж страницами которых Иван прятал непотребные оттиски  немецких гравюр, услужливо доставляемых европейскими гостями , Годунов встретил в больших сенях царя с Малютою о чем-то тихо беседовавших. Иоанн был в  шелковом опашене поверх рубахи из-за жары, несшейся от раскаленных печей. Малюта потел в становом кафтане. Из коротких рукавов высовывались его крепкие толстые руки с густым, как шерсть, черным волосом. Веяло из поддувов сосновыми дровами. По полу стлался косматый дым.

         Царь и Малюта склонились над рисунком местности, выполненном на толстой бумаге иноземным картографом. Рассчитывали, как сподручнее двинуться с войском на Владимир. Первая стоянка за Яузой, а то и в Тайнинском, и так далее. Царь спросил, что делает царевич. Годунов отвечал: Иван отходит с послеобеденного сна.

- Долго Иван спит! – резко выкрикнул царь. – Пускай сюда идет. Дело до него есть. Готовимся на Суздаль!

- За что же на Суздаль?! –  вырвалось у Годунова. В следующую минуту он жалел о словах. Что было у царя с Малютой, неизвестно, но Иоанн был заряжен гневом, как Лейденская банка. Малейшего неосторожного слова было достаточно, чтобы он пришел в неистовство. Лицо искажалось подвижными судорогами. Красноречивые, они меняли одна другую. Кипящие волны бегут по штормовому морю. Десятки мыслей, затаенного раздражения,  вынашиваемого мщения.

         Годунов понял: если царь будет говорить до вечера, он не выскажет всего, что подвигало его в новый поход. Мгновение, и прислоненный к столу царский посох поднят над головой и летит в Годунова. Борис едва увернулся. Мысль Годунова работала лихорадочно. Опасность калейдоскопом просчитала варианты поведения. Вот оно лучшее: он уронил на пол одежду царевича и фолиант, откуда рассыпались скабрезные картинки. Надеялся, вопросом о картинках отвлечет царя.

- Холоп! – орал на Бориса царь. – Смеешь спрашивать, зачем иду по Владимир и Суздаль?! Твое ли собачье дело! Потому что я – хочу!! Выжги себе на узком лбу каленым железом, а то прикажу Малюте тебе выжечь! Таково, раб, мое царское желание! А ты пойдешь, куда скажу: в Крым, Ливонию, на Суздаль или царевичам зады подтирать! За честь почтешь!

         Царь надвигался на Бориса. Тот присел на корточки, собирая листы. Через веки видел искаженное лицо царя и белую пену, собравшуюся на губах. За ним натянутой улыбкой улыбался Малюта. Иоанн подошел к Годунову, но не ударил его, а подпихнул носком сапога рассыпанные картинки, внимания на них не обращая. Ничего больше не добавил. Годунов выскользнул побитым псом.

         Помимо того, что он носил за царем стряпню, приставили его к обоим царевичам товарищем игр. Почему избрали Годунова, какие интриги сему предшествовали, не знаем. История застает его уже в дружках царевичей  и царским стряпчим. Все время Борис находился при царевичах,  круглосуточно. Спал у них в ногах, на пороге, редко в соседней опочивальне, домой изредка обедать наезжал. Лежа ночами без сна, думал, думал, думал. Ум у Бориса так был  устроен, что не мог он не думать. Сам страдал от умственной навязчивости. Явственно ему становилось, что не придумывал царь противодействия бояр. Иоанн, нетерпеливый, не ждал  удара, а понуждал противников к противодействию.

         В ту ночь за неосторожный вопрос Иоанн отправил Годунова  чистить опричный нужник. Иоанн же велел позвать две отборных дюжины своих невест. Снова ходил между ними, глядел. Потом по слову его их раздели, и он смотрел на голых, презирая. Тщета телесная, ветер в камышах, самки человеческие. Ему было жалко их смущения, противны они, узкоплечие и широкозадые. И сам он был противен себе.

         Матвей и Яков снова караулили у дверей. Яков чувствовал крепнувшую ненависть к государю, хотел броситься на него за унижение стоявшей среди других Ефросиньи Ананьиной. Матвей косил розовым глазом на дядю, чуял его немирное волнение.

         Отпустив девиц, царь пытался забыться в ласках любимцев, Федора Басманова и Григория Грязного. Гладил их молодые руки, щипал ровные соски. Его влекла жизнь, юная и трепещущая, очаровательная животность, первоцвет. Он позволял целовать себя, Федор и Григорий старались. Царя раздражала сия старательность. Любили бы они его, не будь он царем?  Или не следует заботиться о пустом? В звании его дополнительное обаяние, будто то мантия какая, великолепная? Тискал он, тискал молодых и устал. От сорока лет трудно пробудить в чувствах свежесть.