Он хоть и хотел Вассиану нос утереть и на место поставить, однако же побаивался его. Авторитет архиепископа среди святителей и народа был столь высок, что с этим нельзя было не считаться. К тому же он много лет оставался духовником великого князя и всегда мог прибегнуть к его покровительству. И хоть Геронтий убеждал себя, что никого не боится, что духовная власть на Руси выше светской, а стало быть, государь ему не указ, открытого конфликта не хотел, чувствовал свою неправоту. Знал: случись открытый спор по этому делу, святители, конечно, примут сторону Ростовского архиепископа. Ведь каждый из них имеет в своих епархиях монастыри и легко может представить себя на стороне обиженного. Так что митрополит постарался унять свою гордыню и быть с гостем поласковее. Но отступать вовсе не собирался.
Вассиан тем временем, несмотря на приглашение сесть, оставался твёрдо стоять напротив, опираясь на свой святительский жезл. Он не скрывал своего возмущения:
— Не диво, что Нифонт восхотел за князем Белозерским быть. Князь-то его на игуменство и поставил. Да только где это видано, чтобы митрополит, первосвятитель, забрал у пастыря его паству и отдал на попечение мирской власти?
— Но князь много помогает монастырю, жизнь старцам облегчает!
— Так это его святой долг на земле! Он за это имеет прямых заступников и просителей перед Господом. Иноки его за помощь молитвой благодарить должны.
— Так ведь ко мне старцы монастырские приходили, они тоже просили оставить их за князем.
— Не ведаю, какие старцы к тебе приходили, а у меня от них письма имеются, где они возмущаются твоим решением, которое не согласуется ни с мирскими, ни с Божескими законами. Я требую, чтобы ты забрал свою грамотку у князя Михаила и не вмешивался в наши дела.
Последние слова покоробили Геронтия. Он помрачнел, и ласковость в его голосе тут же пропала.
— Мне до всего есть дело, что моей паствы касаемо, особенно её духовной жизни. Так что ты мне тут не указ, — митрополит поджал тонкие губы, многозначительно помолчал. — И решения своего я не могу переменить. Что сделано, то сделано. Монастырь и прежде подчинялся лишь князю Белозерскому, и впредь так останется — по старине. Князь ближе к обители, ему видней, как там дела идут.
— Ближе всех к нам Господь, он нас и рассудит! — грозно заключил Вассиан, развернулся и, не прощаясь, вышел.
Великий князь Иоанн Васильевич без колебаний принял сторону своего духовника Вассиана, чей авторитет с юности почитал высоко. Зная участников спора, он тут же уловил суть происшедшего. Сам он давно пришёл к выводу, что митрополит Геронтий стремится всеми силами укрепить и расширить свою власть, причём не только духовную, но и на мирскую зарится. Старается и самого государя под свою руку поставить. Это был уже не первый случай, когда он важные государственные вопросы стремился разрешить единолично. Почему он, спрашивается, собор без великого князя в декабре собрал? Почему епископа Тверского без главы государства утвердил? Нет спору, кандидатура святителя была с ним согласована. Но почему, спрашивается, нельзя было пару месяцев обождать? Небось Тверь устояла бы и без духовного владыки. А теперь вот и землями решил распоряжаться по своему усмотрению, князьям свои грамотки писать, власть в монастырях им дарить!
Впрочем, и иных поползновений митрополита Геронтия на великокняжескую власть накопилось предостаточно. Взять хотя бы строительство собора Успения Богоматери. Знает прекрасно первосвятитель, что это ныне для государства объект наиважнейший, сам Иоанн других строек не начинал, чтобы лучших людей оттуда не отвлекать. Да митрополиту закон не писан, взялся себе каменные ворота да палаты мостить, каких и у самого государя нет! Выскочка, можно сказать, его же рукой во власть возведённый, видите ли, не может без пышных хором год обождать! Начал лучших специалистов с собора снимать, деньги и материалы на свои палаты тратить. Ну и результат: митрополичьи хоромы готовы, а храм всё ещё строится! А пограничные споры! Как возникает какой суд за земли, всегда оказываются митрополичьи монастыри в выигрыше, всегда монахи правы, и лучшие луга, покосы к ним уходят и от детей боярских, и от самого великого князя. Он, Иоанн, уступал, уступал старцу, надеялся, что потешит тот на старости лет свою душу всевластием и угомонится. Да не тут-то было! Аппетиты его всё растут. Вот уже и своих святителей перестал щадить, лишь бы власть свою доказать всему свету. Ну, на этот раз он, государь, ему не уступит.
Выслушав Вассиана, опечаленного невиданным им прежде оскорблением, Иоанн утешил величавого старца:
— Я, отец мой и богомолец, целиком на твоей стороне, в правоте твоей не сомневаюсь. Не волнуйся. Завтра же с утра гонца пошлю ко князю Михаилу Белозерскому, грамотку ту дерзкую Геронтиеву прикажу мне немедленно прислать. Через неделю, не более, она тут будет. Сам же её лично и изорву. А коли хочешь, — Иоанн дружелюбно улыбнулся старцу, — могу и тебе на память подарить!
— А если заупрямится князь? Он же знает, что митрополит на его стороне?
