Иоанн прочёл грамоту, велел дьяку дописать, как требовал того Геронтий: «А кто поедет тем путём без права, и тому быть от меня, от великого князя, в казни. На Караше гонцам и ездокам не ставиться и кормов не брать». Ещё раз перечёл, подписал, свою печать приставил. Геронтий ушёл довольный, чувствуя, что взял хоть небольшой, да реванш над Вассианом. Но и Иоанн не сожалел о сделанном. Он понимал, что, если желаешь мира в доме, иногда надо и уступать. Вскоре уступил он Геронтию и ещё раз, но тут уж скрепя сердце и положив для памяти ещё одну грамотку в свою заветную чёрную кожаную папку.
Это произошло в начале июня. На сей раз его митрополичий монастырь Пречистенский никак не мог поделить луга с владениями детей боярских великокняжеского брата Бориса Васильевича. Жалоба митрополита состояла в том, что братовы люди Дмитрий Рожнов с братьями Крюком и Остафьем, по словам жалобщиков, покосили монастырские луга у реки Конши. Геронтий требовал управы на них. Иоанн пообещал разобраться по правилам и по закону. Но своему лучшему судье Ивану Сухому наказал:
— Ты суди так, чтобы не докучал мне больше о том отец мой, митрополит. С собой возьми людей митрополичьих — для свидетельства.
Иван Сухой пообещал государю не обидеть владыку. Взял всех, кого надо, конечно, и пристава — Васюка Лугвенева, для соблюдения порядка.
Для начала вся представительная компания пожаловала к игумену Пречистенского монастыря Василию, к пострадавшей стороне. Приняли их иноки чинно, накормили, да тут же принялись жаловаться. Но Сухой очень-то слушать не стал:
— Завтра с утра пораньше суд начнём. Вот встретишься на поле, отец, со своими обидчиками, тогда всё и расскажешь!
С рассвета послал за детьми боярскими Рожновыми пристава Лугвенева, приказал привести ответчиков к спорному лугу. Сам со старцами монастырскими, с людьми митрополичьими чуть погодя вышел им навстречу, истцы сказали ему, что идти совсем близко. Но это «близко» растянулось чуть ли не на полчаса, ибо монахи были в основном престарелыми, а один так и совсем древний. Двое помоложе поддерживали его под руки. Двигались чинно, с удовольствием, и Сухой был вынужден приноравливаться к их ходу. Вскоре и сам почувствовал всю прелесть такой прогулки. Солнце всходило рано и уже успело прогреть воздух, но не лишило его ночной свежести, трава на обочине дороги ещё хранила влагу, трели птиц и цикад переливались и звенели в прозрачном застывшем воздухе.
А когда вышли к спорному лугу, и вовсе чуть не задохнулись от аромата трав. Большая его часть была скошена давно и уже успела зарасти молоденькой свежей зеленью. Малый клочок был сработан совсем недавно; только начинала подсыхать разбросанная разноцветь с васильками и ромашками. Вдали текла небольшая река. Само же просторное поле окаймлялось, словно охраной, лесом. Только остановились, чтобы осмотреться, заметили невдалеке знакомого пристава в окружении нескольких крепких мужичков.
— Вот и братья Рожновы нас ждут с работниками, — пояснил игумен.
И дети боярские, и их мужики при встрече низко поклонились судье и игумену с монахами, лица братьев были открытыми, беззлобными. Казалось, они не сомневаются в своей правоте и уверены, что стоит только объяснить дело как следует, и всё расстановится по своим местам, претензии к ним сразу исчезнут.
— Мы только вчера тут закончили кусочек косить, чуть с утра в другую сторону не отправились, — пояснил Дмитрий, высокий загорелый парень. Было видно, что сей сын боярский не брезгует работать в поле вместе с мужиками, — тёмно-коричневый цвет его рук и лица подсказывал, что он немало часов провёл в поле, под солнышком, обильно политый потом.
— Вот видите, — вмешался игумен, — снова они нашу землю покосили. Эта земля исстари наша, монастырская, а нынче её осваивает этот Дмитрий с братьями.
Рожнов-старший с каким-то жалостным удивлением поглядел на настоятеля:
— Я ж ему много раз объяснял, что наша эта земля, и отцу моему, и деду она принадлежала, и никогда не была монастырской.
— А почему вы эту землю своей зовёте? — поинтересовался у него судья.
— Так, господин, и церковь ту Георгия Святого, что у них в обители, и сам монастырь ставил прадед наш Григорий Хваст на своей собственной земле, так что и вся монастырская земля, если по совести, наша, да уж мы не трогаем, что дед им отказал. А луга эти никто им не передавал. Мы их всегда пользуем.
— А есть ли на ту землю прадеда вашего и отца вашего духовная или купчая, или другая какая грамота? — продолжал свой допрос судья.
Дмитрий потёр высокий загорелый лоб с появившимися уже залысинами:
— Нет у нас ни духовной, ни купчей, никакой иной грамоты. Предки наши заселились здесь неведомо когда и сами эту землицу осваивали, выкорчёвывали деревья и камни вывозили. А в том, что она предкам нашим принадлежала — дедам и прадедам, — свидетели у нас есть. Вот они, с нами, наши знахари.
Сын боярский повернулся и показал на сухощавого старца, достаточно древнего, но бодрого ещё, в сероватой то ли от времени, то ли от положенного ей цвета полотняной длинной сорочке, подпоясанной яркой бечёвкой.
