— Это Прокофий Шипулин, а это вот, — он обернулся ко второму пожилому кряжистому мужику, — это Легчан, Кондратов сын. Они всё знают о наших землях.
Старец чинно поклонился судье, поправил жидкую бородёнку и неспешно произнёс:
— Я, господин, слышал ещё от своего отца, что храм Георгия Святого поставлен на своих землях Митиным прадедом Григорием Хвастом. Об этом все мужики наши знают.
Следом поклонился кряжистый Легчан Кондратов:
— Я тоже не раз слышал от людей, что церковь поставлена дедом Митиным.
— А земля чья? — решил уточнить всё-таки судья.
— Я того не ведаю, земля чья, — засмущался Легчан Кондратов и отступил шажок назад, как бы прячась за чужие спины.
Сухой обернулся к игумену Василию:
— А почему ты зовёшь эту землю своей митрополичьей отчиной?
Игумен приклонил свою седую голову, как бы обдумывая ответ, затем обернулся в сторону ещё более старого и седого инока, рядом с которым стоял второй, немногим моложе.
— Ведомо то, господин, старцам чернецу Геронтию и чернецу Карпу. Вот они перед тобой.
Древний монашек Геронтий, глубоко вздохнув, словно набираясь воздуха и решимости, неожиданно молодым и высоким, натренированным многочисленными молитвами и пением голосом молвил:
— Я, господин, за восемьдесят лет помню, что та земля и те луга митрополичьи, а жили на них игумен Семенчак да брат его поп Алексий, а пели у Великого Георгия; а в Попадышенском жил поп Григорий, все три попа были братья, и меж их земель чужой земли не было ничьей, а рубеж шёл по реке Конше.
Естественно, никаких документов на владение землёй у монахов тоже не было. Сухой был в растерянности. Вопрос был, конечно, спорный, мало того, судья чувствовал, что братья Рожновы, несомненно, имеют больше прав на эти луга. Их великодушный предок, прадед, боярин Григорий Хваст совершил когда-то великое богоугодное дело, поставил на свои деньги большой храм — этого никто не отрицал. Известное дело, не мог он поставить его на чужих землях. Ну а где храм, там и служители. Поселились они рядом, три попа, получили от боярина земли на пропитание и на проживание. Постепенно образовался близ храма монастырь, появились новые люди — прошёл ведь чуть ли не век, стали забывать, что и откуда. Кто живёт — тот и хозяин. А может быть, и не случайно забыли... Теперь попробуй докажи, кто истинный владелец. Наказ же от государя был недвусмысленный — не обидеть митрополита, стало быть, судить надо в пользу монастыря, лишив братьев столь лакомого кусочка земли, на который позарились монахи.
«Вот паразиты, прости меня, Господи, — подумал про окруживших его старцев в чёрном судья. — Хоть и крест на них есть, да совесть, видно, молчит. Наверняка ведь игумен знает, что земля не монастырская, рожновская. Да знает также, что митрополит жаден до новых земель, поддержит, поможет сына боярского, небогатого и незнатного, пограбить...»
Братья со свидетелями молча стояли в стороне, ожидая своей участи, монахи держались поближе к судье, будто от этого зависело решение судьбы большого заливного луга, который мог прокормить травкой полную зиму не одну коровку. Видно было, что земля тут хорошо раскорчёвана, разровнена, ухожена. Новый такой луг расчистить от леса — годы понадобятся. Да поди ещё найди его!
Видя, что судья колеблется, игумен Василий не сдержал маску учтивости и, сохмурив брови, сердито глянул на него. Но тот не желал покривить своей совестью и решения никакого принимать не стал.
«Хотел государь, чтобы было по-митрополичьи, пусть грех на себя берёт», — решил Иван Сухой.
Вслух же сказал громко, чтобы слышно было обеим противоборствующим сторонам:
— Решения теперь я принять не могу, доложу великому князю о вашем деле, он и суд чинить будет. После окончания полевых работ назначу вам время, когда в крепость к великому князю явиться. Приставы вам сообщат, когда приехать. А пока пусть всё как было останется, кто работал на лугу, тот и работает.
Игумен Василий бросил на Сухого злобный взгляд, но, сдержавшись, промолчал. Братья же Рожновы облегчённо заулыбались, словно дело уже решилось по справедливости, как они считали.
Обе группки молча разошлись по сторонам.
Уже через два дня Иван Сухой докладывал Иоанну о результатах расследования. Судья поступил по совести, не желая кривить душой, отложил дело на рассмотрение высшей инстанции, и потому великий князь не стал ему пенять за непринятие решения. Такой выход из сложных спорных ситуаций допускался по существующему закону: великий князь регулярно, по нескольку раз в год рассматривал представленные ему судьями дела в присутствии бояр и тут же принимал решения, которые уже не подлежали никакому пересмотру и даже сомнению. Для решения этого и подобных ему дел он назначил следующее слушание осенью, после уборки урожая. Впрочем, это рожновское дело было для него уже решённым. Иоанн не хотел обижать своего владыку по мелочам.
Господь отвернулся от Иосифа. Он понял это окончательно лишь в самом Кирилловом Белозерском монастыре. А добирались иноки до него более месяца.
