Ироническая империя: Риск, шанс и догмы Системы РФ полностью

Верткость Системы не следует понимать мистически, тем более что власть часто попадает впросак. Верткость не равна беспринципности как таковой. Кто-то лично срезает углы. Кто-то строит маршруты обхода правил – даже правил Системы. В ее центральном шарнире есть аппаратная роль, на которую можно сослаться безо всяких политических и этических оговорок. По правилам Системы и личным свойствам Путина эта роль должна быть представлена в «понятных людях» (Сергей Кириенко называет их «правильными»).

Критерий «понятного человека» все чаще дает болезненный сбой. Тут и является так называемый технократ (не забудем, что некогда понятным технократом избран был в преемники и сам Путин). Технократ решает задачу аномального рывка через барьеры Системы. Он создает сверхпроводимый коридор отмены правил – коридор прорыва. Наружная «оплетка» прорыва может быть только силовой.

Технократ не просто сосуществует с полицеизмом Системы – он ему товарищ и брат. Без технократического оператора репрессивный уклад в Системе стал бы грудой сапог и дубинок. И успешная эскалация Системы станет для нее невозможной.

Конституционное государство РФ сохраняет принципиальную схему, описанную в Конституции, но обрастает экстраординарной плотью трактовки государственных полномочий. Правомочия перестают отличать от воли «правильных людей» – с теми надо все утрясти и договориться. Все власти получают неформальную «сверхпремию» к их законному объему функций, при этом естественно добиваясь ее монетизации.

Смешанная власть, смешанная экономика и смешанные ресурсы – здесь одна из сокровенных тайн Системы. Все спрятано на виду. Места обитания власти определимы, лишь когда та кидается на гражданина или явно применяется в личных интересах.

В год Большого транзита 1991–1992-х структурированная госсобственность СССР превратилась в ресурсные развалы старателей, сумевших первыми ими овладеть. С властью было так же. Запрет КПСС на время ошеломил старые кадры, лишив их монополии. Во власть вошли «гранды гласности» – журналисты и режиссеры с директорами, банкирами и бандитами за спиной. В атмосфере запроса на стиль чрезвычайных полномочий формируется смешанная власть – далее «суверенная демократия».

Названия должностей сохраняются, но приобретают внезаконную ауру, которую полагают практичной. Поддерживая атмосферу борьбы – то с врагами, то с кризисом, – магистратуры присваивают «право» оценивать ситуации как отчаянные и экстраординарные. Режим чрезвычайного положения не вводят. Возникает (идеальная для схемы Губителя-Вызволителя[14] по Гефтеру) возможность властей определять уровень экстраординарности, предоставляя на этом «основании» самой себе неформально-чрезвычайные полномочия.

Так было осенью 2004 года после басаевского нападения на Беслан: воспользовавшись этим действительно чрезвычайным событием, Путин произвел изъятия из демократических государственных процедур. Но когда отчаянные обстоятельства смягчались, чрезвычайные полномочия не уходят, шаг за шагом раздвигая компетенцию ведомств. Смешанная власть порождает чрезвычайных операторов, далее не ссылаясь на ситуацию. Так, Роскомнадзор действует целиком в чрезвычайном регистре, без основания приравняв положение страны к фронтовому.

Отсутствие независимого парламента исключает демократию, а отсутствие сильного правительства вычеркнуло Россию из списка успешных автократий. Пора перенести внимание с представительной власти (ее просто нет) к дефициту исполнительной власти.

Создание правительства, пусть не политически, но профессионально отвечающего за свои действия, – старая трудность российской власти. Только достаточно глубокий кризис порождал иногда правительство спасения из кризиса. Случаи, когда в стране действовало полновластное правительство, а не канцелярия вождя, редки – за сто лет от премьера Столыпина до премьеров Гайдара, Примакова и премьера Путина не набежит и десятилетия.

Дурной пример подал президент Путин в 2012 году. После его майских указов возникла схема управления страной поручениями от президента министрам. Трудно не видеть в этом возвращение к достолыпинским временам, когда министры царя не составляли единого кабинета. Каждый ездил с докладом к императору, уходя с отдельными поручениями.