Ироническая империя: Риск, шанс и догмы Системы РФ полностью

Новый уровень страха в аппарате власти всегда означает, что прошлые договоренности аннулированы заодно с вашей безопасностью.

Запоздало всплыли на свет подробности того, как в 2014–2015 годах на Украине кремлевские «делегаты» без прямых полномочий и ответственности отдавали указания, создав очаг войны на востоке Европы. Всякий раз они прозрачно намекали на Путина, но это не указывает на делегированные им полномочия.

Мы не знаем в точности решений самого Путина в 2014 году и то, с кем он их обсуждал. Некоторые из «решений Путина» – тайна для самого Путина. Вряд ли Глазьев просто лгал тем, кого именем президента РФ подталкивал занимать здания областных администраций на Украине. Но так действовали и другие. Они тоже кому-то звонили и сообщали, будто «все решено», раздавая указания беднягам в Одессе.

Препятствием стратегической рефлексии стал миф о сверхкомпетентном Центре. Сейчас трудно вспомнить, зачем это нужно было, когда начиналось двадцать лет назад? В основе была тревога за непрочность нового государственного порядка. Девяностые были слишком близко, слабость дышала в затылок, мы боялись упустить победу.

Но когда задача была решена, Кремль замкнулся в сверхкомпетентности – перестав выпускать наружу информацию о своих сомнениях и даже делиться ими в своей среде. Остались банальные аппаратные тайны, вроде того, к чему было переносить думские и президентские выборы, всякий раз вторгаясь в Конституцию?

«Господин» положения заплатил за это, перестав быть надежной точкой политического планирования.

Термин бюрократия в русском ареале – производное от советско-сталинского (обвинительного) клейма «бюрократизм». Термин негоден для описания сложного управленческого мира чиновников, служащих, кураторов и порученцев, который можно суммировать понятием управленческого класса России.

Отождествление управленцев с «режимом» Системы РФ, диктуемое сверху, легко подхватывается всеми, включая оппозицию. Это тождество не доказано и, вероятно, неверно. Политика изоляции чиновников – намеренная политика декоммуникации управленцев с местными обществами и городскими сообществами РФ. Она требует искусственного занижения их компетентности. Компетентных государственных служащих, вплоть до губернаторов, мэров городов и министров, она запирает в парализующем выборе лояльности: либо Центру, либо гражданам.

Задачей любой команды власти в Кремле было мобилизовать уп­равленческий класс, превратив в свою опору. А заодно ослабить, изолировав его от граждан, превращенных в безвластное «насе­ление».

Управленец не знает и не смеет знать общество, которым управляет. Ему нельзя вступать с ним в тесную связь, быть лояльным ему и говорить на языке, которым говорят граждане. Управленец не вправе стать местным. Стекающие по «вертикали» абсурдные идеологические моды Кремля добавочно оглупляют, противопоставляя чиновника гражданину, вскармливая две враждебные породы людей в стране.

Это суммируется в фигуре ни за что не ответственного управленца. Такого принято называть «технократом».

Комплектуемый из социальных «парвеню», кремлевский Двор однороден и коммуникативен. Это облегчает внутри него три процесса: индоктринацию, коррупцию и согласование интересов. Но не управление развитием.

Уже неважно, Герман Греф или кто другой увлек Путина фантазией цифровизации путинской России. Цифровизация слилась с делегированием власти в Системе, разлагая инертный консенсус. Обновив неясность взаимных весов в высшем круге, цифровизация встряхнула Команду Кремля и открыла добавочно парализующую управление сцену борьбы.

В этом новом модусе цифровизация соскальзывает в постпутинский транзит. Где Путин, удерживая центральную роль, работает диспетчером сортировочного узла, перегруженного безыдейными высокобюджетными конфликтами. А делегирование власти уносит ее от него вдаль.

Обособление кремлевского Двора привело к деградации правительства. Так, «правительство экономистов» вправе быть беззаботно в делах безопасности страны – это не его дело, а «вопрос президента». Принимая решения о пенсионной реформе, не думают о безопасности – она целиком в ведении Кремля. Безопасность превращается в изолированный критерий, прилагаемый к политике извне уполномоченными кураторами безопасности. Стратегический контекст вытесняется в факультатив ФСБ и Совбеза.