Ироническая империя: Риск, шанс и догмы Системы РФ полностью

В основе верткости Системы РФ лежит рискованная игра взаимно перестрахованными ресурсами: кредиты под кредиты, зарплаты за гранью покупательной способности, индексация пенсий, на которую не хватает средств. Оттого такую нервозность вызывают интриги с «укрупнением» и «оптимизацией» детских садов. Невозможность отдать ребенка в садик обрушит бюджет семьи – вынудив одного из родителей уйти с работы, переведет семью в low-middle класс.

Потребительское кредитование выживет или нет, а от этого зависит, выживет или нет вертикаль власти. Считают, что тогда настанет час силовика, который явится к закредитованной овце в роли ночного коллектора. Но массовая коалиция формируется трендом упадка, а не его уровнем. Скольжение из middle-middle к low-middle и ниже может превратить беспечных российских конформистов в революционных матросов 1917 года.

Система РФ практикует отсрочки, потому что ей свойственна дискретная корпоративность. С точки зрения управленческого класса Система состоит не из людей, а из потребительских коллективов. Те еще и производят, являясь налогоплательщиками. Любой коллектив – лоббист своего выживания, а Система – империя выживших. Она осторожна не столько с социальными группами, сколько с коллективами, организационно спаянными задачей выжить (ведь и в Кремле засел такой же коллектив). Это снижает готовность власти к списочным репрессиям. Зато репрессии против личностей просты, их тормозит лишь нежелание задеть индустриальные и финансовые коллективы выживания.

Вопреки литературным догадкам, никакой особенной тайны в Системе РФ нет.

Российская Система – прежде всего устойчивая сумма проверенных практик, испытанных на успешность в опасных для жизни условиях. Игра со случайностью в России может кончиться вашим исчезновением.

Сам способ ликвидации СССР, апокалиптическая легкость его спазмирования диктовали населению СССР крайнюю тревогу. Все советские страховки людей, правовые и неформальные, были при этом обнулены.

Возникший из бывшей РСФСР государственный симбионит сложился практически моментально. Складываться было нечему: РФ 1990-х представляла собой поведенческую арматуру выживания в ландшафте остатков СССР – материальных и социальных, символических, неформальных. С одними ясно, как их использовать, с другими – нет, а третьи были уже кем-то захвачены. Центром объединения стал момент спасения от смертельной угрозы при распределении спасательных средств. Любых – от денег и продуктовых пайков до теплоцентралей в сибирских поселках и чистой воды в домах.

Советское прошлое оставило в людях привычку ждать наихудшего. Выжить значило преуспеть, получив высший из земных призов. С этим не спорили – считалось, так устроена Вселенная.

Российская Федерация родилась будто вдруг – без утопии, без политической цели, почти против желания. Она была лишена больших нарративов, и советские заменили ей собственные. Советский дискурс вошел в язык РФ со взломом русского классического канона, став диалектом-«суржиком», где каждый вычитывает себе образы по вкусу.

Советского Союза не было, но это значило, что у ставок в игре не стало хозяина.

В том, как шла склейка блоков, тоже ничего мистического. Ведь платформой сборки оставалось выживание – в неотвратимых ситуациях, которые всегда насущны, остры и криминальны, не оставляя возможности, отойдя в сторону, хорошенько подумать.

Одним из источников презумпции выживания был страх остаться взаперти в постсоветских этнократиях, где власть взяли группы, объявившие себя «национальностями» (требуя подчинения иноэтнических групп). Советские русские стали новыми инородцами. Их страх был глубок – в русском ХХ веке все узнали, каково быть лишенцем, административно исключенным меньшинством. В русской истории было несколько периодов исключения властью тех или иных групп – этнических, политических, социальных­.

За императивом выживания – долгая анфилада погромов в Сумгаите и Грозном, акций Басаева в Буденновске и «Норд-Осте», Конституция в крови 1993 года – и уход Ельцина под напоминания ему про смерть Чаушеску. Стилистика потери комфорта рано и тесно увязалась с техникой лишения шансов выжить.

Страх, что на месте космополиса СССР утвердится государство этнических бантустанов, стимулировал приверженность Центру. Наднациональный Центр был тем немногим, что можно противопоставить местному начальству. Игра человека с Центром становилась для него все важнее, впутывая в правила Системы РФ. Со временем мифология Центра влилась в миф о Путине.