Минские соглашения, давление на ЦАР и Идлиб показывают, что сегодня Система РФ расположена в мире разбросаннее, чем старая добрая «управляемая демократия». Последняя глобальна по способу выживания – нынешняя экспортирует конфликты в гущу современного мира, не распознавая сильных игроков. «Думать некогда – трясти надо»: многие тайные и военно-политические операции РФ объясняются именно таким образом.
Выступление Володина, где, разъясняя смысл антисанкций, он говорил, что из тысячи американских лекарств
• Население опекаемо властью при условии, что согласно оставаться ее добычей
Группы населения, которые при новых зигзагах Системы РФ понесут непоправимый ущерб, рассматриваются как «меньшинства» – незначимые группы, своими потерями укрепляющие «путинское большинство». А поскольку Система ведет эпические мировые битвы (в воображении), гражданин РФ, отказавшийся пополнить ее список потерь, – дезертир и сливается для власти с образом мирового врага.
Девяностые стали годами обвальной глобализации России. Элиты в падении наспех создавали средства выживания, рекомбинируя фрагменты советской инфраструктуры с передовыми техниками. В синтез вошли новые элементы: cash, современные массмедиа (к ним присоединился интернет), западные посредники и банки. Все это сплавилось в инструмент российского мирового лобби – фигура Билла Браудера была в нем весьма характерна. Все это Кремль поджег, присоединив Крым, но сгорело не все – оставшееся сплавилось в бронзу нового инструментария. Его именуют «пропагандистским», это неверно. Он не пропагандирует – он глобалистски вторгается в западное общество.
Всякое лобби мобилизует чужие средства в своих интересах. Попытка всемирной мобилизации для признания аннексии Крыма была неудачна, но указала на тех, кто готов рискнуть репутацией для Москвы. Но когда легальные лоббистские схемы рухнули, вскрылась проблематичность русского присутствия на Западе: оно глобализовано, однако архаично. Технически современно, но крайне реакционно и культурно неактуально. Его обнаруживают во всех узлах западных обществ, где оно отличается двойной лояльностью, учитывающей желания Москвы.
Система РФ упрощает сложные задачи до уровня правящей команды. Она оперативно улавливает прямые угрозы, а непрямые упрощает. Отсюда ее эффективная, но разрушительная действенность. Нехватки ресурсов, протесты бюджетников – даже агрессия извне не застанет Систему врасплох: они учтены при ее возникновении и наталкиваются на броню охранных рецепторов власти.
Зайдя в тупик, команда Кремля повышает ставки, переходя к эскалации и запредельно наращивая риск. Снизить уровень риска можно за счет деградации всего игрового поля (примеры: чеченское урегулирование 2000-х или донбасско-минское 2015-го). В логике страхующей эскалации (радикализации ради страховки рисков) Кремль всегда держит в виду запасное поле, реальное или воображаемое. Вслед Крыму – Донбасс и «Новороссия», за Донбассом – Сирия. После Сирии – Ливия, Ирак, ЦАР.
• Безопасность слабой Системы только в скорости ее перемещений. Не можешь заморозить конфликт – утопи в новом конфликте, эскалированном относительно прежнего
В Кремле верят, что так проиграть невозможно.
Государственность России слаба. Скрывая слабость, она годами уходит от простых решений, как вдруг накидывается на сверхтрудную задачу с намерением с ней быстро разделаться. Летом 2014 года сбитый малайзийский боинг вынудил Москву к стратегическому отступлению из грозной военной эскалации. Через год выход нашелся на сирийском направлении. Оставив ДНР/ЛНР догнивать в трясине Минских соглашений, Москва бросилась в новую безопасную, как ей казалось, эскалацию на ближневосточных землях. То же было с пенсионной реформой, запущенной в угаре «триумфальной победы» Путина на выборах 2018 года.
Система отказывается ограничивать свои проекты собственными границами. Кремль избегает считать что-либо чужим. Сегодня это делает его идеальным объектом для внешних розыгрышей.
