— Так вы вроде покритиковать нас пришли? — спросил старый, всё ещё улыбаясь. Ему хотелось прекратить всё это, чтоб спокойно допить молоко, доиграть партию… Ну уж нет, дорогой дядечка!
— А как вы думаете, откуда мы узнали ваше имя? — вдруг громко спросила у Гагарина Таня. — Из Доски почёта. Во, думаем, Юрий Гагарин! А вы тут в домино играете!
— Ну ты даёшь! — засмеялся Гагарин. Только это у него получилось как-то не очень от души.
— Мы вот вчера ждали вашего троллейбуса. Полчаса! А один злыдень говорит: они, говорит, там лентяйничают и прохлаждаются. Я думаю: быть не может! И сюда пришли. А вы правда такие… А ещё Юрий Гагарин!
— Ну, я же не виноват, что в день полёта родился, и батя мой по фамилии Гагарин Иван Петрович. — Он пожал плечами. Ему не хотелось разговаривать всерьёз: ну понятно, ведь перед ним были «маленькие дети».
— Мы всем расскажем, как вы тут работаете! — крикнула Таня. — Имейте это в виду!
— Ты знаешь, девочка, не лезь не в свои дела! — тихо и сердито сказал старый. — Тебе поиграть охота? Ну так пойди поиграй во что-нибудь другое! — И он, словно бы назло, стал пить молоко. Но пил его, как лекарство: лишь бы проглотить.
— А как же ты расскажешь? — неожиданно и спокойно полюбопытствовал Гагарин.
— А очень просто, — быстро выручил Таню Алёшка, — в троллейбусах будем объявления вывешивать и стенгазету про вас. Мы юные корреспонденты!
Гагарин покачал головой:
— Ну вы ребята что надо… и что не надо!
— А почему же «не надо»?
— А потому, что, не зная броду, не суйся в воду. — И, не дав Алёшке произнести ещё что-нибудь остроумное, продолжал: — Когда будете свои стенгазеты вывешивать, наши почитайте: «Требуются водители, требуются ученики водителей…» Может, тот критикан к нам пойдёт? Или вы сами? Или ваши родители?.. То-то. А кричать оно, конечно, знакомей.
— А чего ж вы сами тогда? — И Алёшка кивнул на молоко, на красивые плюшки и домино.
— А это уж совсем не ваше дело! — крикнул старый.
— Да почему же, Анатолий Григорьевич, нормально. — Гагарин строго усмехнулся: — У нас, дорогие дети, работа — не стенгазеты писать. Мы людей возим, и нам полагается отдых. По графику. — Тут он помолчал секунду, видно отгоняя нахлынувшую злость. Поднялся: — Ну, как вы, всё выяснили? Теперь домой едете?.. Тогда давайте подвезу.
— Тебе стыдно, Алёх?
В ответ он пожал плечами: а чего уж мы такого сделали-то?
«А чего они сделали, правда? — размышляла Таня. — Троллейбусы не ходят, значит, если ты честный человек, то должна спросить, почему? Пойти и спросить».
Конечно, на самом деле Таня никуда не пошла бы, ну и подождали пятнадцать минут — подумаешь, дело великое!
Но тут Злыдень был! Перед Злыднем ей не хотелось позориться — вот в чём дело! Когда Злыдень стал на дороге, она сразу превратилась в ответственную и за троллейбусы, и за чистоту на улицах, и за какую-нибудь там очередь в магазине «Овощи — фрукты». Вообще за всё! Как будто она виновата в каждом недостатке.
А раз виновата, исправляй.
Вот она и пошла. Значит, всё правильно. А почему ж тогда стыдно?
— А потому, что мы сами были злыдни, понял, Алёшенька! Он говорит: там одни проходимцы работают. А мы в кусты залезли, видим, как люди молоко пьют. «А, — кричим, — вот они, проходимцы!»
ШП, который до этого молчал и внимательно смотрел на Таню, неожиданно рассмеялся.
— Чего ты? — недовольно спросил Алёшка.
— Правильно же!
ШП догадывался, что умных людей на свете немало. Но чтобы девчонка так вот сумела всё раскатать… Мы знаем, к юмору он относился прохладно, но ценил людей, которые умеют так понять — пронзительно и точно. Ему и самому захотелось сказать какое-нибудь пронзительное слово. И он сказал:
— Раз мы перед ними виноваты, то, значит, надо перед ними извиниться!
Таня согласно кивнула, Алёшка опять невразумительно пожал плечами. Для них это само собой разумелось — извиняться, когда виноват… Но совсем не для ШП! Ведь он обычно так вёл себя, что нужно было бы без конца извиняться. Поэтому ШП никогда ни перед кем не извинялся. А теперь додумался до такого… до такого, можно сказать, открытия! Жалко, что Таня ничего не заметила. Жалко. А то бы она от души похвалила ШП.
А вот ШП, конечно, заметил, что никакой пронзительности не получилось у него. А сказать хотелось.
— И надо тому старику дать по лапам!
Это слово оказалось пронзительней, потому что смешней — по лапам дать, как будто это был какой-нибудь злостный леопард, который высовывается из клетки.
В общем, дать Злодею по лапам — вещь хорошая. Но как? Пойти к нему и всё сказать, честно глядя в глаза. Он и слушать не станет.
— Значит, надо письмо написать, — вдруг придумал Алёшка.
— А он читать не будет.
— Во, гад какой! — Но вдруг Алёшкино нахмуренное лицо посветлело: — Всё ясно! Надо ему карикатуру послать. Её один раз посмотрел — всё! Надо только карикатурочку посмешней.
— Давайте, как будто он сидит на задних лапах, а мы вокруг него с пиками стоим! — сказал ШП, который всё думал про своего леопарда.
— Чего-то, по-моему… — И Алёшка в третий раз пожал плечами.
