Девушка не поднимала голову, замкнувшись вмиг в себе. Никогда ещё слова не были такими тяжелыми, не падали вокруг неё с таким грохотом.
Мир вокруг даже не качнулся, но Бен ошарашено смотрел на неё. Не то чтобы его удивило, что в мире были сироты, но Рей? Принцесса из Верхнего Ист-Сайда? Скучающая дочка миллионеров? Девушка с грамотной речью, которая бывает лишь у выпускников элитных школ? Вся её дерзость, яркость и развязность не вписывались в рамки её слов, а вот талант… талант как раз, похоже, вписывался. Только человек, прошедший страдания, мог написать те книги. Человек, полный боли, одиночества, жажды к жизни.
- Да как же так?
- Как гадкий утенок из приюта на Темпл-Сквер превратился в принцессу-лебедь с Пятой Авеню? – Рей ухмыльнулась как-то по-хулигански. Неожиданно поднялась и, пошатываясь, подошла к окну. Распахнула шторы. Весь Манхэттен был у её ног в эту секунду, когда утреннее солнце заливало остров. Солнце, которое подожгло её силуэт. Золотая девочка на фоне золотого острова. Закономерно. – Думаешь, это невозможно? Все возможно, если иметь талант, злость, упорство и наглость. Это же американская, мать её, мечта, где у всех есть шанс, особенно здесь, в Нью-Йорке. Этот город… нет, этот остров любит дерзость, правда? Манхэттен однажды голландцы купили у индейцев за бутылку рома и ожерелье. Ты знал? Бутылка рома и бусики стоимостью в тысячу долларов за остров, где сейчас земля стоит пятьдесят миллиардов. А потом эти самые голландцы обменяли свой чудо-остров на мускатный орех*. Знаешь, такие истории вдохновляют. Эта земля любит странные истории, и я отлично вписалась.
Девушка отошла от окна и пошатнулась. Видимо, закружилась голова. Вернулась в кровать, но ложиться не стала, а села, скрестив ноги. Удерживала Бена взглядом, ведь впервые за долгое время кому-то рассказывала свою историю, но страх, головная боль и остатки наркотиков заставляли её продолжать рассказ. Так долго она молчала, так долго притворялась, так как долго врала, что… сама поверила.
- У меня всегда был талант к тому, чтобы писать, я это знала, Бен. Я была тем изгоем в детском коллективе, который носился с книжкой и марал бумагу всё свободное время. Мне нравилось доверять бумаге свои мечты – у одиноких детей их так много, а слушателей – так мало. И чем старше я становилась, тем лучше получалось, но как-то было все не до того. В приюте я задыхалась, он не стал моим домом. – она поморщилась. – Когда исполнилось шестнадцать, я просто сбежала. Сюда, на эти улицы, где столько света. Меня не красивая картинка манила, я хотела стать писательницей.
Бен склонил голову. Ему не хотелось уточнять, как она выживала на этих улицах, что продавала за то, чтобы дойти до мечты. Наркоту? Диски в круглосуточном магазине? Себя? Вдруг Микеланджело – имя её сутенёра или ещё что-то подобное? Это было страшно и неважно одновременно, потому что, через что бы Рей ни прошла, – она не спилась, не скатилась, а дошла, сбив ноги в кровь, до цели. Оставшись с раной в душе, с ишемией в голове, но дошла, не потерявшись. Он смотрел на девушку, склонившую перед собой Манхэттен, и сам ощутил желание преклонить голову и колено. Да все, что угодно. Перед такой силой духа.
- Я довольно быстро усекла, что на улицах долго не протяну, пристроилась в какой-то бар официанткой на три смены, и там вдруг меня встретила судьба.
- Мужчина?