Рей показалось, что она задыхается от нахлынувшей на неё обиды. Аж ноги задрожали, но нет, сползать по стене и плакать нельзя, нет. У неё есть ещё роль, и Килиан, никогда не подводивший её, ждет, что она отыграет. Будет его музой, потому ей нужно дойти до своей гримерки, привести себя в порядок, а дальше делать то же, что и всегда, – улыбаться. Спрятать боль и неуверенность под макияж и дорогое платье. Растягивать губы в улыбке, горящей от помады, придуманной для неё, в то время, как в очередной раз отвергнутая душа где-то там внутри будет кровоточить.
Поднимаясь в помещение, выделенное под гримерку, Рей неожиданно задумалась – а какова она, глубина души? Сколько унижений может там поместиться? А боли? Есть ли лимит, потому что вот она была на грани.
Не найдя ответ, Рей приняла душ, смывая с себя следы, увы, чужого мужчины. Пока визажист наносил ей новый макияж, девушка, глядя в зеркало, обещала себе, что больше никогда, никогда она не отдаст себя этому доктору, даже если так хочется… смешно сказать… быть любимой. Ей показалось – всего на миг, наверное, передышала спиртами, - что доктор влюблен в неё, ведь он был так искренен в том, что говорил, а потом… Переодевшись в очередное черное, на этот раз, более сдержанное платье, она, собравшись силами, вышла.
За весь вечер Рей не повернула головы в сторону Бена Соло, сидящего за соседним столом и бесцеремонно рассматривающим её с мрачным интересом собственника. Кем он себя возомнил? Сомсом Форсайтом, что ли? Так у неё уже был рабовладелец, хватит.
- Килиан, я сейчас просто упаду.- неожиданно сказала девушка, когда они с мужчиной танцевали, и ей резко перестало хватать воздуха, уже совсем не образно. В глазах потихоньку начало темнеть. Она крепко вцепилась в плечо парфюмера, но, вот ирония, улыбаться не перестала. Её роль была как спасательный рефлекс.
- Позвать твоего врача?
- Нет, только не его, пожалуйста, просто… проведи меня на воздух.
- О, милая, я проведу тебя к отелю. Все равно мне скоро нужно улетать, и пора это сборище покидать, пойдем.
В момент, когда они выходили, Бен, отчего-то развернулся и увидел, как красивая – действительно, красивая – пара покидает зал. Рука Килиана была у Рей на талии, он что-то шептал ей на ухо, и Бен помрачнел. Да что же эта девчонка творила? Почему отдавалась ему, а потом просто разворачивалась и уходила с другим? Неужели ей было настолько все равно, под кого лечь?
Мужчина допил коньяк. Что ж, да, она ему об этом говорила на Гавайях, что отношения – не её история, только развлечения,не больше. Быть её развлечением ему не нравилось. Определенно, нет. А все же сердце странно сжалось. Сжалось и будто застыло, и теперь, каждый раз, когда мужчина дышал, вдохи причиняли боль, как будто Рей вогнала туда какую-то занозу, и без хирургического вмешательства ее теперь не достать.
Вся ситуация с Беном спровоцировала у Рей новый приступ головной боли. А может виной было то, что во время секса она неоднокрасно ударялась затылком о стену. В порыве страсти Рей не ощущала боли, но, возможно, именно те пару соприкосновений затылка о кирпичи стали катализатором боли. В любом случае, ишемия уложила её в постель на сутки и не позволила девушке улететь в Нью-Йорк из Бордо утренним рейсом. Ей казалось, что это не болезнь, нет. Сидя ночью на холодной плитке, вся покрытая липким потом, Рей думала, что её тошнит от отвращения к себе. До чего же она мерзкая. Никчемная. Никудышняя. Принимая свою боль и одиночество как расплату, девушка жалась к плитке лбом, ища прохлады. И сжимала кулаки. Что-то новое просыпалось в ней. Как Бен познал ревность в тех подвалах, так Рей начинала ощущать в себе какое-то новое чувство. Не менее темное, нежели злость ревнующего мужчины.
Бен же, обрадовавшись пустому месту в бизнес-классе рядом с собой, даже не подозревал, кого мысленно благодарит за опоздание. Он был не в настроении вести с кем-то беседу во время перелета. Настроение было отвратное и мерзкое.
Как у человека, сердце которого разбили. И он никак не понимал, что это он разбил сердце девчонки, которая протянула его мужчине. Человек, который никогда не пытался понять других, не задав самый важный вопрос Рей, уничтожал теперь своей бескомпромиссностью их обоих, причиняя страдания как Рей, так и самому себе.
Внезапно, он, ищущий спасение от мрачных мыслей в работе, с любопытством погрузился в письмо Кардо. Там были снимки МРТ какого-то человека. Снимки почти точь-в-точь повторяющие снимок Рей. Бен вздохнул. Снова энцефалопатия.
Кардо был лаконичен. Предлагал другу прооперировать своего пациента.
Бен отложил планшет, пересел на место Рей, не зная об этом, и смотрел, как самолет возносит его в небо. Сердце все по-прежнему ныло. Дышать было все так же тяжело. Чувства приносили боль. Бен знал это. Видел каждый день в своей больнице, когда после смерти одного, в слезах умирали и другие. Морально, конечно, но умирали. Потому никогда не хотел этого себе, но Рей не спрашивала. Она ворвалась в его жизнь с бокалом Кир Рояля и перевернула в ней все.