Отец опустил руку с листком, исписанным мелким бисерным почерком, и посмотрел на меня. Я ожидал, что он скажет что-то про тетю Ильзу, но вместо этого он произнес:
– Я сегодня утром виделся с Арне, у него новости из Берлина: русские уже там. Они использовали городскую подземку, чтобы пробраться в наш тыл. Фюреру сообщили об этом… Он отдал приказ открыть шлюзы на Шпрее и затопить туннели… в которых тысячи наших раненых солдат.
«Они лежат прямо на перронах и в туннелях, ими заполнены все подземелья Берлина…» – в голове я снова слышал монотонный отцовский голос, читающий письмо тети Ильзы, и видел перед собой эти тысячи, спустившиеся в подземку, чтобы спастись… А он их просто утопил. Утопил за конченое дело. Они пошли воевать ради достойной жизни всего народа и его величие, а умерли за величие одного-единственного человека. За его манию величия, потребовавшую себе в жертву всю нацию.
Я продолжал молчать.
Главные лагеря были взяты один за другим. Берген-Бельзен, Бухенвальд, Дахау, Маутхаузен… Вместе с каждым открывались и ворота филиалов. И за воротами гостей ожидало то, к чему они не были готовы, несмотря на все слухи и донесения.
Вначале в одной из зарубежных радиопередач сообщили о Берген-Бельзене, который сдали британским войскам.
– Когда англичане вошли, то увидели двор, устланный ковром из голых истощенных человеческих тел.
Рассказывая это, отец смотрел на меня в упор. Я понял причину его пытливости – он надеялся, что я начну отрицать.
– Уверен, так и было.
Он умолк на полуслове. Мне стало жаль его, окончательно потерянного и подавленного. О том, что происходило в лагерях, он, как и остальные, безусловно, знал, но все те знания были обрывочными, неполными, пришедшими в их жизнь по крупицам и большей частью по сплетням, но теперь все явилось им в своей реальной сути.
Мы помолчали.
– Британцы наладили там раздачу еды, вроде даже привезли своих студентов-медиков, но заключенные все равно мрут. Говорят, истощены безнадежно… У многих больше половины веса – кости… Страшно умирать, когда свобода пришла…
От этих слов я вздрогнул.
Если по радио не преувеличивали, то за последний месяц было освобождено почти сто пятьдесят тысяч узников. Брошенные колонны растерянных изголодавшихся лагерников находили в деревнях, лесах, полях, оставленных поездах. Не понимая, что с ними делать сейчас, когда война еще продолжалась, табуны этих несчастных временно определили… обратно в лагеря, в те же самые бараки и освобожденные казармы. Как и сказал отец, несмотря на определенные усилия собранных наспех администраций этих лагерей, бывшие узники, в телах которых тлели самые невообразимые болезни, продолжали гибнуть в ожидании медикаментов и квалифицированной помощи.
В конце апреля в Дахау вошли американцы. Это событие тут же обросло многочисленными слухами. Поговаривали, что там случилось настоящее побоище: войдя, американцы просто обезумели и начали расстреливать всех охранников.
– Видать, и там нашли убитых узников. – Отец сокрушенно качал головой.
Затем, вспомнив, он тревожно глянул на меня:
– Ты ведь там служил, возможно, остались твои… – он не стал договаривать и еще раз горестно качнул головой, – как же можно, ведь тоже служивые?..
Я уставился на отца в некотором отупении. Смотря сквозь него, я видел то, с чем наверняка столкнулись вошедшие в Дахау впервые. В мой Дахау.
– Как можно? Я думаю, они решили, что можно, поскольку увидели полуживых трупов, вышедших им навстречу. Я думаю, они увидели горы настоящих трупов, гниющих, разлагающихся, вонючих, изъеденных червями. Трупы, которые не успели сжечь, наваленные друг на друга, сплетенные. Я думаю, они не поверили собственным глазам, а потом в исступлении начали убивать тех, кто, по их мнению, ответственен за это… Ты хочешь, чтобы я объяснил, как можно было?
– Уймись, сынок… – Тревога во взгляде отца нарастала, становясь болезненной.
