«Поначалу кажется, что в жизни все просто разделять: вот тебе белое, вот тебе черное, вот горячее, вот холодное, вот тебе добро, вот зло… А к чему отнести серое, прохладное, что ни доброе, ни злое, под чем нельзя провести однозначную черту? Тот нацист, которого Бекки любила, вот он застрял меж двумя юдолями, на такой меже, где не отличишь белое от черного, где холодным можно обжечься, где добро скрыто во зле. Все стало определяться одними нуждами. То, что было когда-то злом, уже и не могла я отнести ко злу полностью. Тот нацист был для нас, лагерных, злом в чистом виде, а для Бекки? Он спасал ее, она меня. Она выживала благодаря ему, а я благодаря ей, значит, он и меня спасал. И ребенка моего. И ее детей, и внуков, и весь наш род последующий. Выходит, все не так и просто там было, если я до сих пор молюсь за него. За нее, конечно, больше, но и его поминаю в своих молитвах. Он запутался крепко. Любил он ее? Безусловно… он так думал. Еду ей доставал, перевел под крышу, оберегал по мере возможностей. Может, этим и успокаивал себя, мол, был же хорошим для нее там. Да только «там» – это ад, который он же и построил и ее туда определил. И колбаса с хлебом разве перекрыли это? Когда предательство почище творилось. А предавал он и себя самого, творя душе своей противное, и ее предавал – из страха и малодушия. Сейчас-то, думаю, осознал уже, да какой толк… В конце всякий человек при своем остается.
Одно знаю уж точно: ни один человек на земле не пострадал оттого, что научился прощать. Даже самое страшное зло. А если нести его в себе до самого конца, то там, у черты, можно понять, что сроднился с ним и сам стал этим злом. Так что нет у этого зла имени. А если есть, то это имя каждого из нас, Валенька».
Лидия вспомнила про кофе и сделала глоток. Горячая тягучая горечь, смягченная сливками, растеклась по телу. Лидия накинула свитер, натянула на ладони и без того растянутые рукава, полностью спрятав в них руки, и продолжила читать.
