Невольно прислушиваясь к разговору за спиной, Слащов восстанавливал в памяти какие-то обрывки вычитанного некогда, в юнкерскую пору, о делах давних — покорении Крыма. Крымские войны последней четверти позапрошлого века, восемнадцатого, притягивали его пылкое воображение. Походы Румянцева и Суворова помнит подробно, до мелочей. Сколько сижено ночами, сколько пухлых томов переворочено, сколько было тайных слез, вздохов и тоски по прошедшим героическим временам, сколько жгучей зависти к ратным делам своих предков… Оплакивал свою неудалую судьбу — явился на свет слишком поздно, все самое геройское уже свершилось на русской земле… Народившийся на мальчишеских глазах век двадцатый ничего не предвещал доброго для избранной им по семейной традиции военной карьеры. Позор России на Дальнем Востоке, в Порт-Артуре и у Цусимы, едва не погреб страстные честолюбивые мечты розовощекого юнкера. Серые, скучные годы учебы в Павловском военном училище, в Академии Генерального штаба, «придворная» служба в лейб-гвардии Финляндском полку истерзали романтическую душу. Только мировая война распрямила крылья… Особенно не выносил молодой офицер защитную, упрощенную до безобразия, одинаковую для всех родов войск форму. Чин генерал-майора, а еще больше — смутное, ломкое время освободили его мятущийся дух от жестких уставных условностей, развязали руки. Исчезли из гардероба ненавистные гимнастерки, галифе, мундиры, грубые ременные портупеи — все называемое по-казенному «амуницией». На смену им появились белые батистовые сорочки, цветные шелковые рубахи, черные и красные бриджи в обтяжку, напоминающие гусарские рейтузы, с серебряными и золотыми галунами-лампасами, нарядные гусарские куртки-ментики, от белых до темно-голубых расцветок, отороченные дорогим мехом, мохнатые кавказские бурки, высокие меховые шапки. Перед зеркалами не вертелся — ясно видел себя со стороны…
— Собственноручно Потемкин вычерчивал план города. Себе дворец построил. Заложил Преображенский собор, намеревался превзойти собор Святого Петра в Риме…
— Прэвзашел?
— Смерть помешала… Потом уже при Николае Первом проект сверху укоротили.
— Падрэзали, значит.
Город, несомненно, не спал. Напуганные стрельбой, обыватели просто боялись высунуть нос. Кое-где в окнах колеблются занавески — рассматривают тайком. Батька Махно нагнал страху. Видно, и его, Слащова, странный наряд не внушает доверия. А может, пугают царские погоны сопровождающих?
К левому локтю подступил Дубяго:
— Яков Александрович, обрати внимание… Сколько идем уже… ни одной целой витрины. Бредем по осколкам стекла.
— Почему нет горожан? Вымерли, что ли?
— Думаю, тут и разгадка… в битом стекле под ногами.
— Принимают за махновцев?
— Нэт! — усики-метелочки Андгуладзе негодующе встопорщились. — Зачэм? Махновцев ми вишвырнули… Все видали… Вэс город видал! Кто спал — тот праснулса!.. Грохату было…
Переждав словесное извержение грузина, Дубяго как ни в чем не бывало пояснил:
— На этом проспекте оставил след не только Махно… Еще месяц назад здесь гарцевали терцы и кубанцы генерала Шкуро…
— Шкуро! Паганый чэловек!..
М-да, не возразишь. Как он сразу не догадался! Конечно же за шкуро́вцев принимают. Не меньше Махно покуролесил здесь кубанский ублюдок…
Свело челюсти; такое чувство, будто наступил на хвост змеи. Кого бы он с превеликим удовольствием повесил, так это Шкуро и Мамантова. А с ними бы за компанию и генерала Покровского. Как оказались они вожаками казачьей конницы? О штабс-капитане Покровском, пилоте, наслышан. Еще бы! Первый воздушный таран на германском фронте! И вдруг — генерал! Командир конного Кубанского корпуса. Этим летом. Он же, Слащов, получивший генеральский чин в кубанском походе, еще пребывал в дивизионных командирах. А бездарь Шкуро — из есаулов в генералы! Деникин легко раздаривает чины и должности. А на деле? Грабители, мародеры… Грязью своей запятнали святое белое дело. Вот их след! Напуганный до смерти народ…
— Яков Александрович, взгляни, — Дубяго кивнул на пузатую тумбу, сплошь обклеенную афишами, объявлениями, приказами. На вершок собралось разноцветных листков бумаги — видать, каждая новая власть стремилась залепить предыдущую.