Скрипнул под Зотовым табурет — на столе возникла бутылка. Медицинский спирт. Ворошилов нехорошо скривился — санитаров обчищают. Зотов перенял дурную привычку у бывшего начальника штарма, Погребова. Добро, сам не злоупотребляет, не прикладывается в одиночку — так, держит про запас, на всякий случай, сохраняет марку радушного хозяина.
— Помянули Мироненко, нашего Григория Митрофановича… Климент Ефремович, — виноватясь, произнес Буденный. — Да Усенко… Собрались-то, погляди… Царицынцы!
Виноватый тон командарма покоробил. Ворошилову неловко стало перед начдивами Тимошенко, Городовиковым… Усатые, обветренные лица, взгляды умудрены, оценивающи. Не за командарма обидно — за себя; впервые, кажись, шевельнулось: гнуть палку до бесконечного опасно…
— Людей добрых похоронили нынче… Пускай земля им будет пухом. Глоток плесни, Степан Андреич… Чур с водой.
Чокаясь, Ворошилов обнаружил еще одного гостя. Комбриг Петро Курышко. Как-то сдвинулся он за возвышающуюся над всеми глыбу начдива-6 Тимошенко. Со смаком стукнул в его стакан, подмигнул. С этим видались позавчера в Торговой. Отчаянной храбрости рубака, из пекла не вылазит; изрубцован сабельными шрамами, что дубовая колода. В Царицыне еще гремел. Помнит, любимец Думенко.
— А ты не надумал, Петро, в Конную? — спросил он. — Опять в Четвертую… Принял бы Вторую бригаду…
— Нет уж, товарищ Ворошилов… — Серые глаза комбрига мучительно щурились. — Жаль с Десятой расставаться. Как память, один останусь. Из нее все мы вот вышли…
— Ну, ну…
С саднящим чувством ощутил Ворошилов, что своим приходом расстроил застолье. Деликатно дотерпев, покуда он не опорожнит чашку с чаем, как-то все дружно схватились и бесшумно оставили помещение. Вывел их Зотов. Буденный, примолкший, усердно продувал костяной, оправленный серебром мундштук.
— Приказ утвердил я… на завтра. Правильно, на Егорлыки…
Узкие степные глаза командарма недоверчиво скосились:
— Читал разработку?
— Подписал, говорю.
Продув мундштук, Буденный вставил в него асмоловскую папиросу. Искал по карманам спички, не замечая, что коробок лежит под носом.
— Разговорились тут… В воспоминания ударились… — Увидал спички возле своего блюдца, неловко прикуривал, озабоченный какими-то думками. — Слухи тут, Климент Ефремович… Думенку вроде арестовали.
— Как… арестовали?
— Ну уж… как… Как арестовывают у нас?
— Так слухи… или факт?
— А кто его знает!..
— Черт-то знает. Ты откуда взял?
— Петро Курышко!.. Прискочил, вишь, на ночь глядя… Думал, мы тут что слыхали. Весь вроде штаб с ним загребли. Григорий Колпаков тоже в тревоге… Брат же у него там… Самый младший. Мальчишка, сопляк… с усиками такой… Да видал ты! Марк. Разведкой корпусной командует.
— И за что?
Буденный в недоумении развел руками!
— Думали, гадали… Военком же у них сгинул. За него небось?..
— Чего гадать?.. Арестовали, так приказ на то объявят. А зараз… спать. Чую, завтра предстоит тяжелый боевой денек. И кто знает, чем он окончится…
Член Реввоенсовета тяжело оторвался от стула. Придерживаясь за поясницу, едва поволок ноги к двери. Командарм с тревогой глядел ему вслед — не слыхал от него подобных слов.
С рассветом в одночасье войска снялись и покинули хлебосольное село Белую Глину. Небо заволочено тучами, предвещая серый изморозный день. Сразу за вокзалом от замерзших, безжизненных путей разверзлась неоглядная степь. Накануне выпавший снежок подновил успевшие осесть и почернеть давешние сугробы; край степи недобро пропадал в дышащей знобким дыханием синей темени. Глаза невольно расширялись, а сердце замирало, будто перед обрывом…
Григорий Колпаков придержал повод посреди безлюдного перрона. Со спертым дыханием окидывал разруху. На запасных путях, в тупиках, виднелись обрывки каких-то составов, вагоны, площадки; у семафора, закупорив главную линию, возвышался плененный, пестро окрашенный — черно-желтый — бронепоезд; вразнобой торчали стволы мортир из орудийных башен. У водокачки, прямо на рельсах, валялись трупы белых, наполовину припушенные снегом…
По уговору, к шести пехотное начальство собирается у вокзала. Григорий явился раньше — чувствовал по предутренним сумеркам. Минут без пятнадцати — двадцати. Не поленился, разворочав овчинную бекешу, крытую синим сукном, вынул из нагрудного кармана френча серебряную луковицу часов. Да, без четверти. Часы — подарок Реввоенсовета 10-й — мозерские, с мелодичным боем и точным ходом. Заводит по утрам, в семь. Прикинув, что будет в семь и вспомнит ли о них, подкрутил на ощупь мереженое колесико.
Волокита с часами напомнила давнюю сценку. В приемной командарма-10, в Царицыне. Еще позапрошлой осенью, даже зимой, в декабре. Да, да, Ворошилова уже не было — принимал Егоров. С Борисом встретились. Часами он хвалился — подарком Троцкого…