Трясущиеся пальцы промокали несвежим надушенным платком вспаренные, багровые, отвислые щеки. Понимал, адъютант тут вовсе ни при чем; глупо винить и железнодорожное начальство; у них приказ, собственноручно им подписанный: санитарным с фронта — зеленый. Поезд главкома ведь идет секретно, под литером. Железнодорожники могут только догадываться…
— Распорядитесь, распорядитесь, Павел Васильевич… Принимать! И тут же разгрузить! Не мешкать. Пока… в зал ожидания. Пустить подводы на площадь. По лазаретам, по лазаретам!
Свалившаяся на хмельную голову забота отвлекла генерала от тяжких дум. Волнение схлынуло; ничего страшного не произошло, главкому даже полезно иной раз поглядеть собственными глазами на результаты своих ратных трудов. Война красна, конечно, победами, но у войны есть и оборотная сторона, черная — смерть, увечья…
Вокзал ожил. Затоптались солдаты в белых халатах, с носилками, братья и сестры милосердия. У самой бровки высокого каменного перрона, в красной фуражке, с размотанным красным флажком, выставился дежурный. Донесся гудок; совсем близко. Вытягивая жирную шею, генерал силился из-за голов санитаров увидать громыхающий на стрелках эшелон. Паровоз, тяжело отдуваясь, встал.
Состав собран черт-те из чего! Обшарпанные пассажирские вагоны, два-три, телятники с выломанными дверями, открытые площадки. Глазам генерала предстала страшная картина; пожалел, что и сам видит, не только желать того Деникину. Изнанка войны! Вот она, во всей красе. А ведь это — издержки победы, ранены с месяц назад. Еще рвались они на север, не отступали. Валялись по эвакопунктам. Хотя… есть и свежие…
Лица серые, землистые. Запеченная черная кровь на затасканных бинтовых повязках — давно не прикасались пальцы сестер. Боже, сколько умерших! Тащат из-под рогож с открытых площадок и складывают тут же, как дрова! Голые, отвердевшие, синие…
Генерала затошнило.
— Вам плохо, Владимир Зенонович?
Отсморкавшись в платок, Май-Маевский протер вспотевшее пенсне; не заметил, как подскочил адъютант. С телеграфной лентой. Что еще? Уж боялся и думать, неужели все-таки Курск?
— Поезд главнокомандующего проследовал Змиев.
Змиев? Так это же… еще часа два! Что случилось? Может, вернуться в «Гранд-отель»? Не успел подумать о заветном графинчике на ночном столике, как уже приятно засосало где-то в отвисшем чреве. Поборол знакомое томление, не поддался соблазну.
— Оно и лучше, Павел Васильевич… Распорядитесь, голубчик, все это… поживее… Нечем нам хвастаться. Его превосходительство… сердобольный… Не для его глаз такое…
— Комендант вызвал еще взвод. Управятся.
— Вот и ладно.
— А не вернуться вам, Владимир Зенонович?
— Нет, нет, капитан!.. Мало что тут может случиться… Ступайте в аппаратную. Кутепова попробуйте отыскать… Жду добрых вестей… к приезду главкома…
Шаркающей походкой генерал потащился по свободному от людей пространству к пакгаузам, где маячили в сером тумане высокие шапки лейб-гвардейцев. Добрых вестей… Да не надет он их! Откуда быть им?..
И опять мучительно потекли в замутненном мозгу мысли. Как командующий армией он кончился; Деникин не оставит на посту, и едет-то, собственно, затем, чтобы объявить свою волю. Нет, он сделал все, что мог. Любой на его месте большего бы не совершил. Душа холодеет, не в силах освободиться от страшной кучи синих трупов за спиной. Так и тянет оглянуться. Каждый божий день один-два эшелона… Пленных, как бывало, уже нет; поезда только санитарные…
Пожалел, что не поддался соблазну. Надо бы вернуться, пропустить стопочку. Тошнота колом встала у горла. В самый бы раз осадить. Разве послать в привокзальный ресторан? Закрылся недавно после ночи. Неудобно гонять адъютанта; будет там у порога выпрашивать рюмку… А для кого?!
Вчера Аня устроила сцену ревности. Тяжело так, ей-богу, не вынесет. А складывалось все по-доброму… Он, человек пожилой, уставший, боготворил юное чистое существо; видел, чувствовал, барышня тянется к нему без корысти, без каких-то расчетов… А, пустое! Какие там расчеты. Ежели что и привлекало, так ореол героя, победителя. Но… теперь?! Ореол героя сошел паром. А победы обернулись срамом. Хотя срам, настоящий, еще ждет его…
Поезд из Таганрога прибыл в десять. Еще спускаясь по ступенькам, Деникин увидал Май-Маевского. В глаза бросились распаренные бордовые щеки, налитой сливовый нос. Проспиртован до краев, как бурдюк. Принимая рапорт, всмотрелся поближе: нет, глаза за пенсне совершенно трезвые. Отходя от подступившего возмущения, подал руку. Замерз, поди, не уходил с перрона. Поезд опоздал на два часа.
— Как обстановка?
— Ничего себе… удовлетворительная.
Деникин кивнул в ответ, укоряя себя за излишнюю сухость в голосе. Командующий Добровольческой армией вызвал жалость; не справился с гримасой, отвел взгляд. Поразили штабисты, теснившиеся поблизости: лица полны растерянности и тревоги. Штаб добровольцев обычно шумный, веселый…