И Филипп рассказал про то, что выяснил Горрон де Донталь из крови слуг Мариэльд, рассказал о подмене учителя Юлиана, о беседе с Кристианом.
Теорат Черный молчал, и ничего нельзя было понять по его лицу, поскольку на его острые черты легла маска беспристрастности. Теорат был очень стар, и, как у всех старейших, облик его и душа уже не были связаны между собой, ибо существо это повидало слишком многое.
— То, что происходит, угрожает прежде всего безопасности нашего клана. Никто не знает конечной цели Мариэльд, и очевидно, что ее замыслы простираются дальше Уильяма и Генри, — закончил наконец граф Тастемара.
Лениво откинувшись на кушетке, Теорат оставил эту длинную речь без ответа. Он полуприкрыл веки и задумался. В небогатой гостиной, где не было ни единой свечи, уже царила ночь. Ночь эта обволокла тишиной подворье барона, дом, конюшни, амбары, и только сверчки стрекотали, упиваясь последним осенним теплом. Впрочем, где-то вдали громыхнуло. Холода с Севера настигали Филиппа.
— Да, ты прав, — наконец сказал Теорат Черный.
И снова замолк, замер, не шевеля ни одним мускулом. Никакого порыва души или тела — Теорат казался мертвым, однако граф не торопил его, зная, что барон сейчас занят обдумыванием всех дальнейших исходов.
Наконец Теорат продолжил:
— Финансовые манипуляции Мариэльд действительно крайне подозрительны, а ситуация требует скорейшего разрешения. Я донесу до Летэ свое видение ситуации и попрошу его тебя выслушать.
— Спасибо, мой друг, я вам очень признателен!
Теорат лишь кивнул и сменил ногу, закинув одну на другую.
— Завтра же отправлюсь к Летэ, — продолжил твердо Филипп. — Нужно поспеть как можно скорее: что бы ни задумала Мариэльд, никто не знает, когда ее планы будут приведены в исполнение. И Уильяму, потомку Эннио, с которым вы были как братья, угрожает опасность, поэтому его нужно спасти как можно скорее.
Во тьме Теорат поднял на собеседника свои черные глаза. Они были пусты, как и у многих из тех, кто перешагнул порог тысячелетия.
— Ступай, отдохни, — только и произнес он. — Завтра можешь утолить голод в моих подвалах.
Филипп кивнул, и ненадолго в его душе расцвела надежда. Теорат встал, пожал ему руку и пошел проводить к спальне. Вместе с ними серой тенью вышел и тихий, молчаливый Шауни де Бекк, который за весь день не проронил ни слова.
Всю ночь Филипп пролежал с распахнутыми глазами, слушая звуки за окном. Посреди ночи увезли в телегах под усиленным конвоем девиц из деревень. Не пели они больше веселых песен, потому что даже самых наивных из них насторожило, что бабка проверяла их невинность. Причем нетронутых девиц усадили в одну повозку, а тех, кто уже вкусил мужскую ласку, — в другую. А еще одну девушку, ту, которая отчаянно скрывала уже округлившийся живот, доставшийся от любвеобильного юноши на сеновале, и вовсе оставили в имении: пока она прибудет на рабский рынок Юга, цена ее, беременной или с дитем на руках, сильно упадет.
Поутру граф уже показывал барону свиток с рунами. Барон долго молчал, и нельзя было понять по его взгляду, видел ли он за свою утомительно длинную жизнь нечто похожее или нет. Однако чуть погодя, стоя у колодца, Теорат все-таки холодно поинтересовался:
— Откуда у тебя эти руны?
Граф рассказал ему про свой спуск в пещеры, где обитала бестия.
— Это язык шиверу, — задумчиво проговорил Теорат. — Когда я был еще ребенком, в мою общину Иреабуна порой захаживали потомки тех, кто происходил из их белоголового племени. По крайней мере, так они себя называли, потому что владели остатками старой примитивной письменности. Вот, например, эта руна с человеческими силуэтами означала душу. А это изображение реки воплощало в себе магию, то есть Негу, и относилось к временам Слияния. А этот перевернутый человечек с кинжалом в руке — юстуусы.
— Боги древности, — шепнул граф. — А вы понимаете смысл написанного?
— Нет. Я помню язык шиверу лишь по отдельным рунам, которые нам чертили на земле странники, заходящие в нашу общину. Однако с самой структурой языка я незнаком. Слишком старый язык, помнящий Слияние. Забытый, потому что шиверу не осталось.
Больше Теорат ничего не сказал.
Тогда, поблагодарив барона за гостеприимство и помощь, Филипп запрыгнул в седло и устремился за ворота. Чувствуя глоток надежды, он помчался вместе со своей гвардией в Йефасу, чтобы совершить там обряд с Гейонешем. Сам же Теорат, стоя рядом с Шауни, дождался, пока гость не скроется из виду. Развернувшись, он заложил руки за спину и пошел к дому со словами:
— Эннио… Он просит помочь из уважения к тому, кого я называл братом много лет назад. Но Эннио покинул меня и, пусть и не предал, но… Для меня его больше нет… Так какой мне смысл помогать рыбачку?
— Никакого, — впервые подал голос Шауни.
— Меня беспокоит другое. Как думаешь, дорогой мой друг, что на самом деле понадобилось на Юге этой выскочке из Донта?
— Не знаю. Однако я сильно сомневаюсь, что он поехал из-за рыбачка.
— Само собой. Не в духе Горрона решать чужие проблемы, если они не пересекаются с его собственными. Так что Горрон поехал не из-за Уильяма и не из-за Теух.
