— Она тогда спасла меня, потому что ничего хорошего со мной бы не случилось, пойди я после суда скитаться по лесам и горам, как одинокий зверь. Она клялась мне, что желает лишь быть вместе, что устала от одиночества. Ночами мы сидели в креслах перед камином, и она рассказывала мне, как умирали на руках ее дети, как она качала младшего Енрингреда, словно дитя, когда он лежал у нее на коленях весь в крови. И я поверил ей, ведь… Я жил рядом с ней долгие годы и называл ее матерью, отринув свое прошлое. Неужели и эти сердечные признания — обман? Если даже нареченная мать втыкает в спину ножи, то есть ли вера всему миру?
Помолчав, он продолжил:
— Но хуже всего то, что я не знаю, куда мне деться от этих предательств. Просто не знаю… У меня ощущение, что, куда бы я ни отправился, это будет везде. Единственная во всем мире, кому я могу верить, — это Вериатель. Но оставаться здесь тоже нельзя, потому что обстановка накаляется и готова вспыхнуть огнем.
Внимательно слушая, Уголек потерся клювом о теплую руку, поднял свои глаза. Взгляд у него был глубокий, демонический, однако мудрый, отсчитавший тысячелетия.
— Ох, дитя Фойреса… — шепнул Юлиан, пропуская гладкие перья между пальцами. — У меня такая странная судьба. Я успел повидать кельпи, левиафанов, старейшин и даже не думал, что когда-нибудь увижу и феникса. Для меня это большая честь, но я знаю тех, кто готов умереть, лишь бы увидеть тебя. Надеюсь, Уголек, ты долетишь до своих гор в полной безопасности и не встретишь тех, кто так отчаянно тебе поклоняется.
Уголек клекотнул. Пока его выглаживали, браслет вдруг привычно задрожал и боль растеклась по телу. Вскрикнув, Юлиан схватился за запястье, дернулся. В глазах его потемнело, а ощущение было такое, словно голову засунули в колокол, по которому ударили. Уголек наклонил свою увенчанную короной из перьев голову и внимательно наблюдал, как судороги в руке стали уменьшаться. Наблюдал он за этим, вздыбив перья, раскрыв хвост — и в его глазах продолжал то разгораться, то гаснуть огонь. В конце концов боль улеглась и Юлиан вновь прикрыл глаза, продолжая гладить птицу.
Чуть погодя вернулся Момо. Он отворил дверь и вошел угрюмый из-за того, что в его комнате до сих пор сидит вампир. Затем мимик опустил на пол мешок с мертвыми цыплятами. Уголек ловко спрыгнул с топчана и исчез под холщой, нырнув туда с головой. Послышался хруст костей.
— Сейчас Уголек поест, — сказал Юлиан, разглядывая юношу, — и мы с тобой выберемся на крышу и отпустим его. Расстанемся, как ты того и хотел. Ты пойдешь своей дорогой, я своей.
— А метку? Вы снимите ее?
— Сниму.
— А когда демонологи придут?
— Не торопись с демонологами, я сам с твоей меткой справлюсь, но позже, — улыбнулся Юлиан.
Он встал с топчана и пошел к двери.
Уголек, сильно не наедаясь, заполз на руки Момо, и тот, под тяжестью птицы, вес которой приближался к весу козленка, поплелся следом. Втроем они добрались до скошенной двери чердака, в щели которой нещадно дуло, отперли ее и вылезли на край крыши. Там вдоль желоба для дождевой воды они пошли по скату, пока не взобрались выше. Дул сильный морозный ветер. Юлиан взял из рук портного феникса и поставил на черепицу. Птица запрыгала, вспархивая сильными, но еще молодыми крыльями, и села на верхушку треугольной крыши, на самый конек.
Доходный дом был на один этаж выше соседних, а потому Юлиан и Момо смотрели поверх крыш, на серую мглу. В ушах у всех стоял свист.
Цепляясь крепкими лапами, Уголек неистово скакал по черепице и то и дело складывал и раскладывал крылья. Наконец Юлиан наклонился и обнял его, приласкал в последний раз. А когда прощание между ними закончилось, то феникс подскочил и к насупившемуся Момоне, в глазах которого стояли тщательно скрываемые слезы. К птице тот успел привязаться и втайне торжествовал оттого, что ему удалось увидеть такое чудо, пусть и с вредным норовом. Уголек потерся о его колено, а юноша сначала боязливо погладил его, боясь укуса, а затем упал на колени и тоже заключил в объятия.
Серая мгла сгустилась, и с неба сорвалась маленькая снежинка. Она легла на щеку, по которой скатилась слеза Момони.
Уголек клекотнул еще раз, на прощание, и оттолкнулся от крыши. Хлопнули крылья. Тело его тут же пропало во тьме ночи, скрылось в ней, будто растворившись, пока вдруг не вспыхнуло озаряющим пламенем посреди неба над Элегиаром. Его охватил огонь, и Уголек, гордо клекотнув откуда-то из небес, куда не достанет ни одна стрела, полетел на юго-восток. Не сразу по городу прокатился возбужденный людской крик, но вот он волной достиг даже дворца. И отовсюду: из дверей, из таверн, из окон — высовывался сонный люд, глядел на неторопливо парящую в высоте птицу. Уголек словно стал солнцем в ночи посреди бушующего ветра, который был ему нипочем. Сидя рядом с восторженным портным, Юлиан даже не вспомнил о предсказании про дитя Фойреса, потому что мысли его стали пространны, а сам он оцепенел, зачарованный огненным полетом феникса.
