— Достопочтенный, я помню о договоре касаемо моей службы веномансером…
— Но тут же забыл о нем, сукин ты сын, когда понял, что тебя привели к самой королеве! Подойди ближе! Ты знаешь, чего мне стоило положить тебя к ней в постель? Знаешь?! Ближе!
С кряхтением Илла встал с дивана, и, придерживаемый Тамаром, подошел к стоящему у резного светильника Юлиану.
— Чего ты стоишь и смотришь на меня, как надсмотрщик на пустой барак? Почему ты, свинья, опозорил меня своим дрянным норовом?!
— Достопочтенный Ралмантон, я не инкуб, рожденный для ублажения женщин. Я не научен быть любовником по вызову и подобному учиться не намерен, чтобы вы поправляли свои дела посредством моих услуг!
Ярость Иллы переполнила его чашу терпения. Он зашипел, как удав, и слишком быстро для своего чахлого тела выкинул вперед руку, ухватившись за ухо Юлиана. Тот от неожиданности вскрикнул, попробовал отпрянуть, но пальцы советника потянули ухо на себя, заставили наклониться.
— Если придется, то ты, сукин сын, станешь инкубом! Если я скажу, ты ляжешь с любой женщиной, на которую я укажу! Понял?! — Илла, сверкая глазами, зашипел на ухо Юлиану: — Я не о своем, а о твоем благополучии пекусь, дубоум! Я два месяца вел переговоры с королевой, чтобы ее выбор пал на тебя! Как ты не понимаешь, что только чины и влияние вышестоящих господ оградят тебя от посягательств Абесибо. Когда я дам тебе свободу, ты уже не будешь под защитой закона, а только под моим покровительством! Когда же умру и я, Абесибо тебе припомнит все десятикратно. Только тот, кто выше консулов, может оградить тебя от их посягательств!
Юлиан, привыкший, что советник беспокоится лишь о себе и о королевских делах, смутился. Затем ему стало стыдно оттого, что он не разгадал этот план сразу. Вспыхнув лицом, стоя в согнутой позе, он произнес:
— Вы могли хотя бы предупредить… Если бы я знал! Такие дела не вершатся вслепую!
— Да кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывался? Кто?!
Илла злобно заскрежетал и больно выкрутил Юлиану ухо, отчего тот выгнулся, но противиться не посмел.
— Абесибо не посмел бы тронуть тебя, если бы по дворцу разнеслась весть о том, что ты фаворит королевы. И я бы позаботился, чтобы он узнал это! А что теперь, дубоум? Ты, как скотопас, ввалился к светлейшей особе в грязных сапожищах, да еще обвинил ее в неверности супругу!
Снова хрустнуло ухо. Это Илла вывернул его уже в другую сторону, отчего Юлиан, пунцовый как рак, протяжно взвыл.
— Тебе сколько лет-то! Чему, черт возьми, учил тебя Вицеллий, этот отпетый мерзавец, что я вижу перед собой не негодяя, а не пойми что! Почему он не вбил в тебя умные мысли? Ты не умеешь выживать среди сволочей! А когда я умру, что ты будешь делать? Вот что ты собирался делать?
— Уйти.
— Куда ты уйдешь от своей пустой головы? Ты, стало быть, думаешь, что я неправ?
— Нет, вы правы и много опытнее меня!
— Хорошо, что ты это понимаешь! Но что было в твоей дурьей башке?!
— Честь…
Злоба в глазах Иллы угасла. Пальцы его отпустили уже опухшее ухо. Тяжело закашлявшись, советник покачнулся: его здоровье не прощало ему и такого напряжения. Когда Юлиан попытался поддержать его, он лишь рассерженно отмахнулся и, ведомый Тамаром, вернулся к дивану. Там он упал в подушки, пока его протеже стоял и чесал пылающее ухо, как провинившийся мальчишка, которым себя и чувствовал.
— Честь… Честь, — Илла усмехнулся. — Нет этого, особенно здесь, во дворце, где ее топчут еще ростком, как нечто презренное, и вспоминают о ней лишь в пышных речах, обращенных к простолюдинам. Живи не по чести, Юлиан, а по расчету. Надо ударить в спину? Бей! Надо подставить? Подставляй! Надо защититься? Формируй союзы, пусть даже они будут через постель! — Он закашлялся и только потом продолжил: — Я Чаурсию мальчиков поставлял, спаивая их и утапливая в Химее, чтобы стать к нему ближе и войти в доверие… Все ради покровительства… Если не научишься этому, то, когда я умру, в лучшем случае будешь влачить жалкое существование, нюхая дорожку перед очередным хозяином, или окажешься на столе у Абесибо! Если ты не будешь смотреть дальше своего носа, то мир для тебя так и останется простым, как и все вокруг. Я — озлобленный калека, королева — шлюха, а ты, ты — кто тогда в твоей парадигме жизни? Честный мертвец?
Юлиан безмолвствовал. Что он мог сказать советнику? Все тридцать лет он провел за спиной Мариэльд де Лилле Адан, действуя от ее имени и потому не встречая нигде ни сопротивления, ни борьбы. Все тридцать лет он был скорее наместником, нежели настоящим графом, который держит графство в своих руках. Ему еще не доводилось бороться за власть, ибо он хоть он и видел следы этой ожесточенной борьбы в плениумах, но имел возможность в ней не участвовать, находясь много выше.
— Вырывай в себе это все, — шепнул Илла уже устало. — Вырывай с корнем. Пользы ты от этого в жизни не найдешь, лишь вред…
