И Илла снова умолк. Он взглянул на стоящего перед ним молодого вампира, искренне не понимая, откуда в том могли взяться такие черты характера, как гордость, честь и благородство. Не было этого ни в Илле, ни в Вицеллии, ни в Филиссии, не бывает таких черт ни в дворцовых интриганах, ни в их детях. Илла ничего не понимал, ведь он так редко общался с кем-нибудь, не зараженным златожорством, криводушием и желанием власти, что не ведал других складов ума. Но сейчас перед ним стояло нечто чужеродное, неизведанное и неприспособленное к борьбе, где главная цель — власть.
«Уж не кельпи ли так попортила его своим клеймом?» — подумал настороженно советник.
А потом ему вдруг вспомнился младший сын архимага, Мартиан Наур, о котором сам архимаг говорить крайне не любил. Уж больно мягок и добр был этот Мартиан, не в пример отцу.
Может, порой и от коршуна рождается голубь?
— Надеюсь, что я все-таки вложил в твою голову мысль, которая облегчит тебе жизнь. Или спасет… — в конце концов вздохнул Илла и сердечно признался: — Я мог бы сделать проще, то есть оставить все как есть. Право же, когда моя душа отойдет к Гаару, а это случится скоро, то мне уже будет все равно, что с тобой, честным болваном, станется… Хоть к Абесибо, хоть на край света… Но ты — моя кровь, и только поэтому я пекусь о тебе. Молись, Юлиан, чтобы завтра к вечеру я получил конверт с красной печатью. Молись Гаару! И пошел вон с моих глаз, сукин сын!
Юлиан вышел медленным шагом из гостиной, держась за красное ухо. Ненадолго замерев на пороге, он обернулся и неожиданно для себя печально улыбнулся, качая головой сам себе. Илла же в это время устало растирал пальцы, которые онемели от усилий, и размышлял над перипетиями судьбы и о том, что порой вкладывает в детей природа.
Затем Юлиан направился в комнату, где уже спали Дигоро и Габелий, и пролежал до утра с распахнутыми глазами. За окном продолжал стенать ветер, который плескал на окна дождем.
Опасное место, этот Элегиар. Но до чего же притягательное своими опасностями… Если бы над северянином не довлела эта тайна обмана Вицеллия и вечное ощущение присутствия во дворце изменника, он бы остался здесь. Остался, чтобы попробовать свои силы, чтобы научиться жизни. Жизни-то, настоящей, он никогда больше не увидит там, где будут знать, кто он… Он вдруг вспомнил, как подчинилась ему Наурика, растаяла в его объятьях. Принесут ли завтра красный конверт? К его сожалению, ни завтра, ни послезавтра конверта никто так и не принес. Не принесли и через неделю. От этого Илла стал мрачнее, а просвет в его отношениях с еще не нареченным сыном закрылся грозовыми тучами. То и дело он срывался на него, и, под какими бы предлогами это ни происходило, Юлиан понимал, что дело в женской обиде.
Это произошло, когда Берта в очередной раз затеяла спор с Вахроем, своим мужем. Вахрой до жути не выносил эти дотошные бабские увещевания, как надо «делать правильно», но деться от них никуда не мог. Вокруг стоял густой лес и буйствовала метель. Был бы Вахрой у себя в деревне, он бы вышел в сени после начала воплей женушки или сделал вид, что спит, отвернувшись к стенке. Да вот только ни сеней, ни лежанки больше нет — дом сгорел, и остались у них лишь телега с пожитками, которые успели вынести из огня, да пара старых мулов.
Вот бы поспать, подумал уставший Вахрой, а то, поди ж, ночь, но им до Малых Ясенек оставалось всего ничего, так что нужно потерпеть.
— Тяж укрепи, говорю! Глухой, что ли? — снова шипела Берта. — Телега вихляет!
— Ой, замолкни, баба…
Вахрой втянул голову в многослойное тряпье и натянул шапку до бороды в надежде, что это поможет оградиться от злющей жены.
— А вот как сделаешь, так и замолкну! Говорила же маменька, что руки у тебя не из того места. Ямес-то, поди, и позабыл тебе их дать.
Из корзины в подводе раздался младенческий вопль, и Берта сразу привстала на тюках со скарбом, заботливо потянулась к плотно закутанному розовощекому мальчику. Она размотала на холоде свое тряпье от шеи и ниже и вздрогнула оттого, как сильно принялся колоть мороз оголенную грудь. Затем свободной рукой нащупала тут же, в повозке, льняники и накинула их сверху, приложила к груди младенца. Тот принялся чмокать.
— Вот, бестолочь, разбудил малютку. Тьфу на тебя!
— Ой, да прекрати уже, житья мне не даешь, демоница окаянная. Мало бед у нас. Дом погорел. Скотина зажарилась заживо. Еще и тобой Ямес меня решил наказать.
Повозка снова вильнула, а порядком уставшие мулы негодующе заревели.
— Укрепи тяжи, сказала же! — зашикала злобно Берта и потянулась к палке, чтобы огреть муженька по его пустой голове. — Выпадем!
— Закрой рот! Корми дитя вон. Как доберемся до Малых Ясенек, так и сделаю. И не раньше!
«Тьфу ты, черти б ее побрали. Надо было брать замуж ее сестру, а не эту грымзу-бабу», — думал про себя Вахрой.
Повозка тяжело волочилась по снегу и иногда проваливалась в него по борта. Весь Офурт был укрыт плотным пуховым одеялом, а тракты замело так, что не разобрать, где дорога, а где лес.
