В конце концов в лесу все смолкло и вслушалось. Утробно рычали волки, пытаясь добраться до чего-то пищащего под телом убитой женщины. Но та, словно была еще живая, не отпускала.
А потом они как один подняли морды, вслушиваясь в черные дали сосняка. Волки сделали шаг назад, поджали пушистые хвосты и отступили — исчезли в снежной пелене.
Чуть погодя от бурелома отделились черные создания, под два десятка. Крупные, с лоснящимся мехом и длинными передними конечностями, они спустились с заваленного старыми соснами пригорка, обступили труп и стали обнюхивать. Слизнули с отрешенного из-за смерти лица снег вперемешку с кровью. Один из вурдалаков, поняв, что женщина мертва, вцепился в одежду и попытался оттащить тело. Наконец над стремительно заметаемой снегом корзиной с дико вопящим младенцем склонились широкие морды с приплюснутыми носами и маленькими, глубоко посаженными глазками.
Самый крупный вурдалак, вожак стаи, неловко схватил зубами ручку корзины и, скуля от неудобной тяжести, помчался со всей прытью на запад.
Кобыла с трудом взметала снег на тракте, проваливаясь по самую грудь в сугробы, что намело ночной вьюгой. В конце концов Йева не выдержала, сползла с седла и буквально нырнула в объятия снега. Отплюнулась и побежала что есть сил к краю леса. У ворот Офуртгоса позади нее топтались три сопровождающих охранника в гвардейских доспехах Тастемара. Им было приказано не мешать, но мужчины не находили себе места, видя, как щуплая графиня тонет в сугробах.
От черных деревьев отделился вурдалак. Он, шатаясь, подошел к Йеве по снегу и рухнул на все четыре лапы. Хозяйка Офурта перехватила у него поклажу, быстро потрепала демона по уставшей морде, точно собаку, и живо побежала назад, держа корзину над головой.
Младенец внутри корзины притих и казался будто мертвым, но его сердечко еще трепыхалось во впалой груди. Стучало оно тихонько и медленно, как у спящего, а ресницы на бледном лице укрылись снегом.
— Покормите вурдалака! — бросила гвардейцам Йева.
Она вскочила на кобылу и поскакала сквозь живой и гудящий городок к замку, а за ней, тоненькой как тросточка, еле поспевали два бугая. Третий остался кормить вурдалака, который не остановился за всю ночь ни на мгновение, гонимый чужой волей.
Калитка ворот распахнулась. Йева, минуя амбары, конюшни и пристройки, вбежала в промозглый донжон. Там перепуганные слуги в спальне подали уже подготовленные меховые одеяла. Графиня спешно размотала младенца, сняла с него грубую, выцветшую шапочку и принялась растирать ручки и ножки. Младенец лежал в мехах и не шевелился. Губы и щечки у него были цвета синевы. Снег оттаял с его замерзших ресниц и теперь стекал холодными ручьями по белому тельцу. И все-таки чуть погодя он раскрыл свои плотно сжатые кулачки и попытался закричать, но не смог — лишь кривлялся, будто в беззвучном вопле, да медленно, чересчур медленно водил из стороны в сторону конечностями.
— Бавар! — закричала Йева слуге в коридоре. — Найди в городе кормилицу!
— Когда? — лениво откликнулся тот.
— Сейчас! Чтобы стояла тут уже! Живо!
Слуга, вздохнув еще ленивее, поковылял из замка. Когда Йева осталась одна, она продолжила растирать голенькое тельце, лежащее посреди мехового одеяла.
— Прости, маленький… Не успела я твою мать спасти. Эти чертовы волки перегрызли уже с десяток поселян за последние дни, зима-то лютая, — вздохнула Йева, а потом добавила еще горше: — И ты скоро последуешь за матерью.
Она погладила черный чуб на лбу круглого, как солнышко, личика. Затем спустилась к носу картошкой, скользнула ладонью по мягкому животику, чуть ниже которого скукожились мужские гениталии. В спальне было зябко, но камина тут не полагалось, ибо замок этот строился не для людей, а для вампиров.
Когда младенец немного согрелся, графиня завернула его в одеяло. Впрочем, завернула неумеючи. То тут, то там торчали то ножка, то ручка. Поморщившись, в конце концов Йева смогла замотать его так, чтобы ничего не высовывалось. Ребенок был тих и на удивление спокоен, и вот это его молчание забирало последние надежды на то, что он останется живым.
Раздалось журчание.
— Ах вот ты какой, маленький человечек.
И Йева, вздохнув с мягкой улыбкой, стащила намокшее одеяло и закутала маленького человечка в новое, дабы тот не замерз.
Уже спустя час на пороге возник Бавар, а рядом с ним насмерть перепуганная селянка, молодая и с большими грудями.
— Покорми! — строго приказала графиня.
Пока селянка осторожно прикладывала младенца к груди, Йева ходила вокруг да около и беспокойно наблюдала, как вяло и неактивно тот сосет. Временами она незаметно переводила взгляд с теплых колыхающихся грудей на свои, очертания которых и видно-то под одеждой не было.
— Почему он так плохо ест? — наконец с тревогой спросила она.
— Госпожа… Да он же горяченький! Как из печки!
Уже к обеду перед господской кроватью стоял сгорбленный и старый, как сама смерть, местный шаман. С угасающей в глазах надеждой он пощупал отрешенного от всего малыша и, глядя в пол, потому что боялся смотреть на графиню, покачал головой.
